Владимир Большаков

 

Последний вояж

Еще по осени, выходя каждое утро на гумно и усаживаясь покурить на свой чурбачок, Герасим глядел на росшую у Калабушкиных в саду рябину и сокрушенно покачивал головой. Лютая зима грядет, ох и лютая. Рябина, усыпанная ягодами, горела красным костром так, что не было видно листьев. Прилетавшие стайки дроздов  не могли справиться с таким обилием ягод. Покурив, он уходил в дом, унося тревогу с собой. Жена пыталась развеять его сомнения, но Герасим стоял на своем.
- Не, золотанка! Природу не обманешь. Вспомни-ка 14-й, 24-й, 41-й – то-то и оно. – И, уже обращаясь к сыну, говорил: - Ты, Толя, завалинку в подполе подсыпь повыше, картошку от стен ближе к середке отодвинь, да в сарае посмотри, где чего заткнуть надо, где чего заложить. Береженого Господь бережет.
Так оно и случилось. Сменявшие одна другую метели в три-четыре приема навалили снегу по пояс, а с конца ноября ударили морозы, то крепчая, то малость ослабевая. Мужики, чтоб сохранить тепло, подсыпали снегу по самые окошки, и деревня стояла вся укутанная снегом и украшенная инеем, осевшим на огромных тополях. С наступлением морозов наладили дорогу через реку, и трактора из соседних колхозов, утром проезжая по деревне, возвращались к вечеру, таща на своих санях-вилах по три-четыре стога.
На второй день после Нового года в дом заявился внук Вовка. Заявился весь покрытый инеем, притоптывая ногами и похлопывая озябшими руками. Обомлевшая от его вида бабушка всплеснула руками.
- Ой, Господи! И куда тебя непутевого в такой мороз нелегкая принесла. Сидел бы у себя в Черустях. Дед, Толя, помогите ему, окаянному, раздеться да валенки скиньте с печки, а я самовар поставлю. Ты откуда шел-то? С Ильичева? Зашел бы погреться аль к Митрию в Шевертни, аль к Ивану на Мокрос.
- Да не волнуйся, бабуль. Я тепло одет. Ботинки войлочные да носки шерстяные, а на руки мамка поверх варежек заставила верхонки одеть.
- Мамка, мамка! Окамелком по заднице твоей мамке. Чтоб дитя в такой мороз не пускала. Совсем ума у ней нет.
- Ладно, золотанка! Радоваться надо, гость в дом, а ты бурчишь, - дед подошел к внуку, любовно поглядывая на него.
Вовка уже разделся и, с удовольствием сунув ноги в теплые валенки, присел к столу.
- Давай, бабуль, чаю, а рюкзак сами разбирайте, там мамка гостинцев наложила. Мука, пшено, колбаса, четвертинка деду.
- Деду-то обязательно надо, ему четвертинков-то и так перепадает. То один зайдет, то другой – и все деду «чирик».
- Ладно, золотанка, не ругайся, я-то не бурчу, что тебе целый кулек конфет прислали. Конфеты – эт тебе не вино. Эт для кого как.
Дед, разложив все из рюкзака на лавку, поставил четвертинку на стол.
- Вот и я с Вовкой за компанию перекушу чево-нито.
- Перекушу, перекушу. Байки одни, есть-то не будешь. Говоришь только для близиру, шоб не ругалась.
Поставив все на стол, бабуля тоже присела.
- Ешь, родимый! Я вот тоже с тобой чайку выпью со свежими конфетками-то. А ты рассказывай, как там у вас в Черустях-то?
- Да нормально все, бабуль, - произнес Вовка, уплетая за обе щеки ушник, заедая вместо хлеба пирогом, - папка работает, мамка дома, Валюшка сейчас тоже на каникулах.
- А как Лидуха с Сергеем Веселовы?
- Да нормально все, бабуль. Нормально, нормально!
- У тебя все нормально? А чевойт опять в школе натворил? Васька заезжал, сказывал. Из пионеров выгнали? Как же тебя, окаянного, угораздило-то?
Толя, сидевший на лавке, прижав спину к теплым кирпичам и с улыбкой наблюдавший за разговором, не выдержал.
- Теперь тебя, охламона, и в комсомол не примут, и учиться никуда после школы не возьмут. Будешь вон у нас на ферме на пару с Левой хвосты телятам вертеть.
- Ну и буду! А тебе чего?
- Хватит, – дед легонько стукнул по столу, - напали в два пойма. Што толку от этих пионеров. Днем ходят, в трубу дуют, да в барабан лупят, как оглашенные, а ночью по чужим садам лазят. За штой тебя, золотой, турнули-то?
- Да, деда, что крестик я ношу. Смеялись да снять заставляли, а я дрался со всеми и крестик не снимал.
Дед взял четвертинку и вылил половину в стакан.
- А двоек в учебе-то нет?
- Двоек, деда, нет. Тройки есть.
Дед выпил, отломил кусочек пирога и, пожевав, полез за кисетом.
- Все правильно, золотой! Ни у кого никогда не иди на поводу. На колени-то, золотой, только раз встать. А там войдет в привычку, всю жизнь на коленках-то и проползаешь. Забудешь, что человеком рожден. Наелся вроде? Залазь вон на печку, погрейся. Я вот покурю да тоже к тебе под бочок притулюсь.
- Вот развалите мне печь-то, я вам напеку тогда ужо пирогов-то.
Ничего, золотанка, мы потихоньку.
Вовка забрался на печь, скинул валенки. Горячие кирпичи приятно отдавали свое тепло, наполняя все тело покоем и дремотой. Покурив, забрался на печь и дед. Покряхтел, укладываясь, и прижал тело внука к себе.
- Подремли, золотой. Устал, небось. В такой морозище прикатил.
- Деда! - Вовка повернулся к деду и глянул в глаза. - Скажи честно, а ты стоял когда-нибудь на коленях?
- На коленях, гришь? – Дед помолчал, затем погладил ладонью Вовкину голову и тихо произнес: - Да я и сейчас, золотой, каждое утро на коленях стою! Перед иконами, когда молюсь Господу нашему. А так, золотой – нет! Приходилось гордыню ломать, спину сгибать приходилось, иногда душой кривить. А до коленей дело не доходило. Да и то это все ради семьи делалось, а не ради себя. Так что совесть моя чиста. Ладно, золотой. Спи!  Да и я подремлю, - произнес дед, поворачиваясь на другой бок.
Мороз не отступал. В деревне было тихо. Ребятню на улицу не пускали. Вовке иногда разрешали сбегать к друзьям Ваське Штрокову да Митьке Савинову. Да на Рождество дед отпустил Вовку с бабулей в церковь на службу. И на все Вовкины уговоры пустить на улицу дед молча показывал пальцем на плеть, висевшую у двери на крючке. Будет тепло, бегай с утра до ночи, а сейчас – ша!
Несмотря на мороз, Толя пару раз бегал на реку и оба раза с трудом приволакивал салазки, наваленные доверху рыбой.
- Идет, папаша, рыбка, – рассказывал он, отогреваясь на печке.  – Эт не все еще ветеря да лукошки проверил. Только на Коровцах да Логовнице, а дальше не ходил. Уж больно люто на улице. Думаю, еще пару недель – да замор начнется. Хоть бы отпустило!
- Не, золотой! До Крещенья – навряд ли. Что Господь даст – то опосля праздника. А щас и не жди.
По вечерам к деду приходили посидеть мужики из тех, кто живет поближе. Заходили, чинно крестились и рассаживались на лавке поближе к печке. Бабуля старалась побыстрее закончить свои дела и уходила в переднюю, а мужики, облегченно вздохнув, доставали кисеты и сворачивали самокрутки. Вовка потихоньку перебирался с печки на полати и с интересом из-за занавески наблюдал за мужиками.
- Слышь, Романыч! Болтунок, што ль, включи, послушам, что там мелют-то, - обычно начинал сосед Николай Савинов.
Дед включал радиоприемник «Муромец», стоявший на стольце,  и мужики слушали новости, с нетерпением ожидая прогноза погоды. Но голос диктора ничего хорошего не обещал.
- Морозы, морозы! Вот тудый твою в душу, - хлопал себя по колену Иван Штроков. – Вот напасть-то. Раз по десять за ночь к корове выхожу. Телиться должна, а в такой мороз чуть не угляди – телок замерзнет.
- Эт, да! – кивал головой Никита Кухнарев, по прозвищу Кухнарь.
В отличие от деревенских мужиков он не пил и не курил. Да и на посиделках никогда ничего не рассказывал. Он доставал берестяную табакерку, закладывал понюшку в нос и, прочихавшись, слушал готовое, покачивая лысой головой и иногда приговаривая: - Да! Ну, да! Знамо, да!
Зато без жены его, бабка Кухнарихи, не обходилась ни одна свадьба. И дед Кухнарь зимой на салазках, а летом на тележке доставлял свою жену домой, что служило поводом для шуток, острых на язычок мужиков.
- Я вот тут на днях забегал на ферму, а там в тиливизоре  показывали, в Африке негры живут, голышом бегут – там воще зимы не бывает! – засмеялся Иван Штроков. - Вот счастливые. Ни дров готовить не надо, ни сена скоту – лафа. Нам бы так!
- Не, мужики. У нас так не выйдет, – пряча в усах усмешку, произнес дед. - Те негры водку не пьют. А здесь как выйдет праздник, перепьются мужики. Так собаки и всех пьяных причиндалы-то и поотгрызают, что тогда бабам делать-то?
Грохнул такой хохот, что кот Барсик, дремавший на печке, испуганно вскочил и, тараща глазищи, диким голосом замяукал, что еще больше добавилось хохоту.
- Ну, Романыч! Ну, выдал! – смеялись мужики. – Уж лучше пусть мороз крепчает, лишь бы все свое на месте было!
Засиживались за полночь, накуривали так, что тараканы падали без чувств с потолка. Вовка иногда засыпал на полатях и просыпался лишь от холодного воздуха, когда дед на пару минут открывал дверь, чтоб проветрить кухню после ухода мужиков. Тогда он перебирался снова на печку, и дед, помолившись, выключал свет и забирался к нему.
Когда приспело Вовке уезжать, бабушка заявила, что одного его в такую стужу не отпустит.
- Все, хватит, выкинь из своей башки, одново я тя никуда не пущу. И грех на душу брать не буду. В своих босоножках, да в такую стужу – и не думай. Толя с тобой поедет. Валенки обуешь, он их назад привезет. Да рыбы отправлю в гостинец, а то девать ее некуда. Дед вон сходит к бригадиру, на лошади довезут до Мизиновки, а там Вася проводит, и не со мной не спорить, а то все получите у меня окамелком-то.
После проводов внука Герасим еще сильнее  захандрил. Жена с тревогой поглядывала на него.
- Дед! Что с тобой?
- Ладно, золотанка, пройдет! На душе чтой-то не то.
Даже приезд Толи из Черустей не обрадовал его. А когда Толя достал из рюкзака четвертинку и, потрясая ее, засмеявшись, произнес: - А эт, папаша, тебе. Настасья с Володей, как всегда, тебя не забывают. - Улыбнулся и, забираясь на печь, произнес:
- Поставь, золотой, в шкапчик, не хочется чтой-то.
Проснувшись в сочельник перед Крещением, Зинаида, выйдя на кухню, увидела Герасима, сидевшего на низенькой скамеечке перед открытой печной дверцей. Он сидел, сгорбившись, погруженный в свои мысли и затягиваясь самокруткой. Она осторожно подошла к нему и, обняв за шею, прижала к своей груди.
- Чево не спишь-то, дед? Чево гложет-то тя? Мож, болит што?
- Не, золотанка! Вроде все нормально, ничево не болит, а в нутрях чтой-то не тово. Сон седни видел. Будтоть стою я на берегу у цыганского омута, а по реке лодка плывет, а в ней сидят мамаша, Мишка, Колька. А папаша, в белой рубахе, стоя гребет и кричит мне:
- Чевой, Гераська, стоишь-то? Плыви к нам, с нами-то лучше, веселей будет. Я уж хотел прыгать в воду и плыть к ним, да проснулся. Видно, золотанка, скоро к ним перебираться, раз зовут.
- Ладноть, дед! Выкинь из башки, раноть еще. А приснились –  поминаем мало. Вот пойду седни на всенощную, молебну закажу – оно и пройдет. Не тужи, дед.
- Дай-то Бог, золотанка! Мож, оно и так!
Он часто выходил во двор, вынося корытце с едой и чашку с теплой водой курам и уткам. Стоял, дожидаясь, пока они поклюют и напьются, чтобы унести затем назад в дом. Брал свою любимицу, подсадную утку Машку, на руки и прикрывал полой полушубка.
- Што, матушка, холодно? Потерпи, золотанка! Вот пойдет снежок и отмякнет мороз, – приговаривал он, поглаживая ее пальцем по головке. – Крещен переживем, а там и весну ждать будем. Женихи прилетят.
Машка пощипывала клювиком палец Герасима, а неизменный спутник Машки, селезень Яшка, терся о валенки и хакал, словно поддакивая хозяину.
На следующий день после Крещенья Герасим с утра заявил сыну:
- Ты вот што, золотой, протопи-ка баньку.
- Да ты што, папаш? Вот пред праздником только мылись.
Ничево, ничево, золотой. Банька-то не толь тело, но и душу моет. Лишним не будет. А завтрева с утра поеду-ка я до Черустей прокачусь. Развеюсь малость. А то, видно, засиделся дома-то, вот оно всяко-то и лезет в башку.
- Ты бы хоть, папаш, повременил малость с поездкой-то. Подождал, пока морозы упадут.
- А што мне морозы, не замерзну, чай. Мы морозы похлеще видывали.
Парился в этот раз он дольше обычного. Толя уже ушел домой, а Герасим все еще оставался в бане. Выкуривал в предбаннике самокрутку, пил брусничный морс и, поддав парку, снова лез на полок. Когда вернулся в дом, жена, ставя еще кипящий самовар на стол, засмеялась.
- Ты чевой-то, дед, седни припозднился. Я уж Толю хотела за тобой посылать.
- Ничего, золотанка! Душеньку отвовил. Уж больно гожо.
Выпив грамм сто водки, он закусил и пил чай, утирая мокрое лицо полотенцем.
Пришедшие вечером на посиделки мужики, увидев Герасима, удивились.
- Ты чевойт, Романыч, сияшь, как рупь оооооооооо, праздник,  что ль, завтра какой?
- Да причем праздник? Решил помыться, вот и помылся. Да не, мужики, решил завтрева с утра в Черусти отправиться. Своих навестить надо. Соскучился штой-то. Настасью с Володей давно не видал, да Сергея с Лидкой.
- Ну эт, Романыч, дело святое. От нас поклон передавай. Они у тебя стоящие. Что дочки, что зятья, Бог тебя насчет энтова не обидел.
Утром Герасим долго молился пред образами. Зинаида уже все приготовила на стол и волновалась, что все остынет, а он все еще стоял на коленях, шепча молитвы и кладя земные поклоны. Закончив молиться, прошел в чулан, умылся и сел за стол.
- Ну, дед, не передумал ехать-то? – спросила жена, присаживаясь рядом. – Студено на улице-то.
- Не, золотанка! Поеду! Оденусь потеплее. Во время ходьбы еще никто не замерзал. Полушубок одевать не буду. Жарковато, да и тяжело в ем идти-то. Лучше телогрейку, а под нее овчину безрукавку поддену.
Позавтракав, он помолился и начал собираться. За всем происходящим с печки наблюдал Толя. Одевшись, оглядел себя и остался доволен. Затем подошел к жене и, нежно положив руку на плечо, осторожно прижал к себе.
- Ты эт, золотанка, если чево – не особо куражься-то. Себя береги.
- Ты чего дед? – с тревогой глянула на него жена.
- Да  не, ничево, так, к слову я, - затем протянул руку сыну. – Ну, давай, золотой! Смотри тут за хозяйством-то, да мать особливо береги.
Затем вскинул рюкзак на плечи и, нахлобучив ушанку на голову, вышел за дверь. Уже на улице он обернулся, перекрестил дом и сквозь проталину на оконном стекле увидел глаза жены, с тревогой смотревшие ему вслед.
На улице было люто. Герасим дошел до конца деревни, а усы уже покрылись инеем, и начинало пощипывать нос и щеки. Он часто перекладывал посох из одной руки в другую и рукавицей потирал лицо. Идти было легко, дорога была накатана. Пройдя дальний пруд, Герасим остановился и обернулся, глядя на деревню. Да деревни, по сути, и не было. Была какая-то сказочная панорама. Дома, занесенные снегом по самые крыши, деревья, увешанные гирляндами снежных кружев - все это сверкало под лучами всходящего солнца и переливалось всеми цветами радуги, а дым из печных труб поднимался прямо в небо, и казалось, что это не дым, а какие-то сказочные столбы, на которых держится небосклон. Подойдя к соседней деревне, Герасим свернул к дому старшего сына. Иван сидел за столом, завтракая блинами, которые ему прямо со сковородки подавала тетка Настя. Увидев входящего отца, он вскочил из-за стола.
- Папаша! Какими судьбами? Давай раздевайся и к столу, блинчиками побалуешься.
- Да я еще, золотой, не успел проголодаться-то. Но чайку да тройку блинков съем. Уж больно дух аппетитный, да и сваху обижать не стоит.
Он разделся и присел к столу.
- А мож, папаш, чево покрепче, с морозцу-то?  
- Не, золотой! Желанья особливого нету. Да я, по правде говоря,  мимоходом, на полчасика. В Черусти собрался. А то день-деньской сижу дома как сыч, дичать начал.
- Да ты, папаш, время-то выбрал уж больно студеное. Подождал бы малость, мороз, мож, спадет.
- А что нам мороз, золотой? Мы, чай, ко всему привыкши. И к жаре, и к морозу.
- Так оно так, папаш! Но все-таки, а то подожди до вечера, я на завтрева отпрошусь да с тобой проветрюсь. А то щас никак не смогу. Мужики на реку за сеном уехали, а мне идтить надоть на ферму принимать. Скоро, поди, уж подъедут.
- Да не, золотой, поеду. Надумаешь – прискочишь. А ждать и догонять – самое гиблое дело.
Они перекусили и, встав из-за стола, перекрестились. Иван хоть и был коммунистом, но, не перекрестив лба, за стол не садился. Присев на низенькие скамеечки перед открытой печной дверцей, они закурили. Тетка, не переносившая табачного дыма, сразу ушла в переднюю.
- Ты сам, золотой, как дышишь-то?
- Да так, папаш, полегоньку. Без Клавдюхи-то тяжело. Кака ни кака, а жена была. Слава те, Господи, что тетка есть, а то бы и не знаю, што делать.
- Нашел бы каку да женился.
- Жениться-то не вопрос, папаш! Да кому я с тремя на руках нужен? Хорошу не найдешь, а так… ну их всех. Детям мать никто не заменит. Вот, Господь даст, подыму всех, определю – там видно будет. А щас, папаш, и в мыслях нету.
- Прав, наверно, золотой, ты! Тут учить нельзя и советы давать негоже. Тут сердцем и душой самому решать надо. А щас-то они где?
- Ну, где, папаш! Томка с Мишкой в школе, а Галинка там, у Лидухи в Черустях.
Покурив, они поднялись и стали одеваться.
- Ну чего, папаш? Давай тебя малость провожу. Мне все равно в правление к председателю заглянуть надо.
А деревня словно вымерла. На улице не было ни души. Собак и тех не было видно, попрятались в укромные местечки, спасаясь от лютой стужи. Тишину лишь нарушало потрескивание деревьев и бревен домов. Дойдя до правления, они остановились. Иван снял рукавицу и протянул отцу руку.
- Ну давай, с Богом, папаш! Счастливо тебе. Кланяйся там всем.
- Счастливо и тебе, золотой! Привет там Мишке и Томке от деда передавай. Жаль, повидать не довелось. Да, золотой, мать не забывай. Заглядывай почаще.
Он перекрестил сына, хлопнул его по плечу и молча зашагал по дороге. Поднявшись на бугор перед Орлово, он остановился и, несмотря на мороз, снял шапку и рукавицы.
Отсюда, с этого места, открывался изумительный вид на всю округу. И всегда, ехал ли он, шел ли пеши, Герасим хоть на несколько минут останавливался здесь, чтоб полюбоваться красотой родного края. Там, справа, сквозь туманную дымку, сверкая золотом крестов, белоснежный храм в Палищах, а чуть правее виднелась его родная деревня Спудни. Вся жизнь прошла здесь, и дороже этого не было ничего на белом свете. Он стоял с непокрытой головой, глубоко вдыхая морозный воздух, не в силах оторваться от этой сказочной красоты. Наконец, он почувствовал, что замерзает. Он перекрестился, надел шапку и медленно пошел дальше, тяжело опираясь на посох и оглядываясь то и дело на храм и деревню, пока те не скрылись из виду.
Вовка и Валюшка, закрыв дверь в переднюю, где отдыхал перед ночной сменой отец, делали уроки за кухонным столом. Мать, прислонившись спиной к теплой печке, чистила картошку. Открылась дверь, и вместе с облаком морозного воздуха появился дед.
- Деда! – вскрикнул Вовка, вскакивая из-за стола и бросаясь деду на шею.
- Тише ты, оглашенный! Отцу в ночь, разбудишь! – заругалась мать, но глаза ее сверкали радостью.
Дед поставил посох в угол, снял рюкзак и начал раздеваться.
- Ну, слава Богу, добрался! - он перецеловал всех и, перекрестившись на образа, присел к столу.
- Давай, папаша, поесть соберу, да чайку с дороги попей. Зябко-то как!
- Не, золотанка! Поесть пока не хочу и с чайком погожу. С морозу-то хорошо чево покрепче.
Он поднялся и, развязав рюкзак, достал из него поллитровку. Дочь поставила на стол холодец, селедку, положила в чашку грибов. Приоткрылась дверь, и из передней вышел зять. Увидев тестя, он раскинул руки.
- Папаша! Вот радость-то! А я думаю, что там за шум, а тут гости, да еще какие.
Он подошел к тестю и обнял его.
– Каким ветром, папаш?
Он взял с предпечки пачку папирос и, закурив, присел к столу.
- Ну, давай, зятек, выпьем за встречу, - произнес Герасим, открывая бутылку.
- Не, папаш! Давай один, мне в ночь на работу, а у нас с этим строго.
- Ну, эт ты прав, золотой! Дело на безделье не меняют.
Он налил себе чуть больше полстакана, выпил и начал закусывать.
- Ну, как там в деревне, папаш?
- А чего, золотой, в деревне? Сидят все на печках, тепла ждут. Друг тут твой заходил, Васька Сорвин, посидели покалякали. Рыбка идет, да уж больно за ней ходить в такую стужу тяжело. Никакой рыбы не захочешь. Вон там в рюкзаке привез вам. И вьюнов, и беленькой. Замора на реке еще не было. А так все по-старому. Иван кланяться велел, забегал я к нему. Со мной хотел собраться, да дела все у него. Сено принимает. А я вот надумал ночки на две к вам выбраться. Соскучился штой-то.
- А чего назад, папаш, торопишься? Поживи, места хватит.
- Не, золотой. Быстрый гость в радость, а долгий в тягость. Да дела еще есть. Коровка должна отелиться. Молимся, чтоб Господь телочку послал. Стара уж коровка-то, менять надо. Хоть Толе строго-настрого наказал, штоб по ночам выходил смотреть, а мало ли что. Свой-то глаз надежнее, да золотанка одна скучать будет.
- Ну, смотри, папаш, тебе виднее. Завтра, Бог даст, приду с работы – гостей позовем. Веселовых, Сергей с Людкой придут, он сегодня на работе, на сутках. Все по тебе соскучились, всем радость будет, а сегодня уж извиняй.
Вовка, забравшись на печку, с интересом наблюдал за беседой.
- Ладно, золотой. До завтрева еще дожить надо, а седни никово не зови, хочу средь вас в тиши побыть. Вот щас еще чуть выпью, да на печку заберусь к Вовке. Вздремну малость. Устал я чевой-то, после всяких дорог.
Вечером, проводив зятя на работу, Герасим не мог найти себе места. Он то садился смотреть телевизор, то начинал пить чай, то подходил к внучатам и ласкал их. Увидев маету отца, дочь не вытерпела:
- Папаш! Что с тобой? Мож, болит чего у тебя? Вижу, места себе не находишь. Давай таблетку дам какую, или выпей стопку, оно и полегчает.
- Да ты что, золотанка, с ума спятила? Таблетку! Да в жизни ни одной не съел. Вкуса ихово не знаю. А стопку налей, мож, на самом деле полегчает.
Выпив, он свернул самокрутку и, подсев к печке, закурил.
Дочь подошла сзади и обняла отца за шею, прижав голову к груди.
- Какой-то ты не такой, папаш. Мож, болит чего? Не томи себя, скажи.
- Ничево, золотанка, не болит. Душа мается, места себе не находит. Ты присядь рядом, поговорим, раз тако дело. А то завтрева придут гости, так не удастся душу излить.
Настя взяла табуретку и присела, прислонив спину к теплым кирпичам.
- Чую, отжил я, золотанка! Последний раз видимся. Мне-то чево пред тобой скрывать. Мы, чай, всю жизнь вместе. Вдвое лямку тянули. Иван на фронте, Мишку с Колькой убили. Васька, Лидка, да Толька – сопливы еще, а нам с тобой, золотанка, досталось. Сами надрывались, а семью сохранили. А на днях сон я дивный видел. Будто стою я на берегу Цыганского омута, а по нему лодка плывет, а в ней сидят мама, Мишка, Колька. А папаша, в белой рубахе навыпуск, гребет веслом стоя. Увидал меня да кричит: - Чего стоишь, Гераська? Плыви к нам, с нами хорошо, аль воды испужался! – Я хотел было прыгнуть и плыть – да проснулся.
- Зря ты, папаш, все в голову берешь, мало ли чево присниться может.
- Не, золотанка! То вещий сон. Зовут они меня. Вот я, несмотря на мороз, и решил напоследок проведать вас всех, а там Господь сам решит, как поступить.
Дочь взглянула на отца. Из глаз отца текли слезы и тонули в усах.
- Ладно, папаш, мож, и обойдется все, зря на себя тоску нагоняешь!
- Не, золотанка! Не спорь с отцом, знаю, што говорю. Никогда я нытиком не был. Да и не боюсь я смерти. Боятся те, кто всю жизнь по лазейкам лазил. А я прямо шел по своей дороге и любому могу в глаза взглянуть. – Он встал, подошел к столу, налив в стакан, выпил и, присев на свое место, начал вновь сворачивать самокрутку. – Ты вот што, золотанка! После меня ты остаешься за старшего.
- А Иван, папаш?
- Его не тронь! Иван после смерти жены тяжкий крест на себе тянет. Трое на руках, и все еще не определены. Ему самому, помоги Господи. Так што тебе за порядком глядеть. Мать, главное, не забывайте. Мы с ней всю жизть душу в душу прожили. Она тоже лиха хлебнула. На двоих сынов похоронки получить, эт тебе… Я еле пережил, а ей каково? Она их, чай, рожала. Да, вот еще што! Жалей, золотанка, Вовку! С Валюшкой-то у тебя забот не будет, а с этим… Упустили што-то раньше, а теперь… поздно. Хлебнете вы с ним горюшка, сердцем чую, но он сын твой, да в нашем роду внук старший. Помотает он вас, пока дорогу в своей жизни найдет. А дорогу он найдет, верю! Да и молиться я за нево там буду. А теперь постели мне. Спать лягу. Излил, золотанка, тебе душу, теперь и заснуть  можно со спокойным сердцем.
На следующий день, прибежав из школы, Вовка, войдя в дом, увидел накрытый в передней стол и сидевших за ним гостей. Дед сидел в переднем углу. По одну сторону сидел отец, а по другую – дядя Петя Родионов, отцов начальник и друг. Далее сидела сватья  Веселовы – тетка Маруся с дядей Ваней и дочь Лида с мужем Сергеем. С краешку сидела мать, чтоб в любой момент можно было встать и подать что-либо гостям. Дед с дядей Петей, видимо, уже успели подружиться и оживленно беседовали. Вовка поздоровался и начал раздеваться. На кухню вышла радостная мать.
- Вишь, сынок, у нас гостей сколько, все пришли, и Петро с отцом, после работы зашел. Садись здесь на кухне за стол, я тебе щей налью. Валюшка уже поела и к подружкам убежала.
Когда Вовка сидел, уплетая серые щи, сваренные в русской печке, из передней вышел дядя Петя.
- Ну, здорово, мужик! – он протянул Вовке руку. – Как дела?
Дядя Петя достал пачку «Беломора» и, присев к открытой печной дверке, закурил.
- Да все нормально, дядь Петь.
- Так уж все и нормально? – он хитро посмотрел на Вовку и засмеялся. - А я тут слыхал, что тебя перед Новым годом из пионеров исключили, галстук сняли.
- Эт тебе, дядь Петь, Любка с Надькой, што ль, наболтали?
- Причем тут Любка с Надькой? Отец твой «радостью» поделился.
- Ну и подумаешь.
- Думай не думай, а в комсомол теперь не примут.
Вовке оправдываться не хотелось, он очень уважал этого человека. Не из-за того, что был дядя Петя папкиным начальником, а просто был он в Вовкином понятии человеком необыкновенным. Стройный, чуть выше среднего роста, черноволосый, с живым, чуть хитроватым взглядом. Одетый в военную форму, перетянутый ремнем с портупеей, он выглядел намного моложе своих лет. А еще - ушел дядя Петя на фронт прямо из школы и отбухал (как он выражался) всю войну в разведке. А какой он был разведчик – о том  красноречиво говорили три ордена Славы, висевшие у него на гимнастерке. Из передней вышел дед и, присев рядом с дядей Петей, начал сворачивать самокрутку. Тот предложил «Беломор», но дед замахал рукой:
- Не, золотой! Не накуриваюсь я вашими папиросками. Всю жизнь самосад дую. Сам сажаю, сам рощу. Зато куришь – печенка чувствует. А эти ваши «Беломорье» - баловство одно. Уши хоть пусть малость отдохнут, - произнес дед, выпуская струю дыма. – Устал от свата, как выпьет – одно и то же. Какой он герой и как с маршалом Толбухиным водку пил и целовался. Ты то вон, - дед дотронулся пальцем до орденов, - а помалкиваешь. И зять Володя помалкивает, и сын Иван тож. А того три «звездочки», да старшиной был, а этот… - дед махнул рукой.
- Ну, эт, Романыч, кому какая карта выпадет. Кому воевать, кому с маршалами водку пить. Пошли, Романыч, за стол. Выпьем малость, да пора до дому идти, а то моя Анна небось заждалась.
Но уйти дяде Пете сразу не удалось. Дело дошло до баяна. Поев, Вовка забрался на печку и оттуда с интересом наблюдал за гостями. В основном пели дядя Петя и отец, игравший на баяне, лишь они знали все слова песен. Остальные вставляли слова, которые знали, пропускали их. Дядя Ваня, уже изрядно пьяный, просто подвывал, закрыв глаза и раскачивая головой. «Землянка», «Синий платочек», «Враги сожгли родную хату». Вовка с нетерпением ждал, когда они запоют ту, от которой у него по спине пробегали мурашки и на глаза наворачивались слезы. И вот дошло до нее. Отец сделал на баяне проигрыш, и они запели. Гости слушали затаив дыхание, дядя Ваня и тот перестал выть, молча слушал, вытирая кулаком слезы.
Не жалейте вы нас,
Ведь и мы никого не жалели.
Мы пред нашим комбатом,
Как пред Господом Богом, чисты.
Дядя Петя пел, откинувшись спиной на спинку дивана и прикрыв глаза. Из глаз текли по щекам слезы, которые он не утирал. Слезы текли и у отца. Дед не мигая глядел на них, пощипывая себя за ус. Допев песню, отец снял с колен баян.
- Хватит, давайте выпьем, а то так и до инфаркта допоемся.
Вовка слез с печки, оделся и, прихватив сумку с учебниками, побежал к другу Женьке, понимая, что сделать уроки дома не удастся. Вечером, вернувшись домой, он гостей не застал. На кухне возилась мать, моя грязную посуду, сестра Валюшка помогала ей.
- Ма! А где все?
- Где, где? Разошлись все, чай, скоро ночь на дворе. Отец и дед спят. Садись вот поешь, да чайку попей. А то с гостями-то и вам маета. Не позвать нельзя. Не каждый день дед в гости ездит, да и любят его все. И с Петром подружились. Тот деда чуть себе в гости не утащил, еле отговорила. Целовались, целовались тут при расставании-то, - засмеялась довольная мать.
А на следующий день к вечеру дед собрался уезжать. Ни отец с матерью, ни пришедший с бутылкой зять Сергей не смогли его уговорить остаться.
- И не уговаривайте! Домой надоть! Навестил вас, честь оказал и хватит. Как там, дома-то, золотанка моя! Скучат уже небось. Да и корова как бы не отелилась. Не дай Господь, телок замерзнет – беда тада. А я-то уж сам за всем догляжу. Доеду седни до Мизиновки, ночую у Василия, а утром домой. А то всех повидал, а у нево не был. Обидится еще. И выпивать я не буду. Не пью в дорогу, нехорошо-то. А провожать меня Вовка проводит. Незачем всем морозиться-то, а он молодой. Ему на пользу по морозу бегать-то, кровь горячей будет.
Когда дед с Вовкой вышли за калитку, увидели, что сеттер Рексик, которого в морозы не сажали на цепь, увязался за ними. Вовка хотел прогнать его назад, но дед остановил.
- Пусть бежит, золотой! Ему тож меня проводить хочется. Да и тебе назад веселей идтить будет.
На поселок опускались ранние сумерки. Вовка тащил дедов рюкзак, то и дело поправляя лямки.
- Чево, золотой, тяжело? Давай понесу, мне сподручней.
- Не, деда, я сам! Осталось-то чуть-чуть, вон уже и станция.
- Ну, смотри, золотой! Как хошь!
На станции, несмотря на мороз, было многолюдно. По путям, окутанные паром, ползали туда-сюда два маневровых паровоза, толкая вагоны. По перрону сновали работники станции и пассажиры. Поезд еще не подошел, и они отправились в вокзал, покупать билет. Сняв рюкзак, Вовка стал дожидаться деда, который отправился покупать билет.
- Ну, чево, золотой, беги домой, - произнес подошедший дед, пряча билет в карман. - Поезд щас подойдет.
- Не, деда! Мамка велела до вагона проводить.
- Ну, раз до вагона, пошли, - улыбнулся дед, закидывая за плечи рюкзак.
Радостно взвизгнул, увидев их, дожидавшийся на улице Рексик. Поезд уже подходил, лязгая буферами и скрипя тормозами. Дойдя до нужного вагона, остановились.
- Ну, золотой! Вот и пришли! Давай попрощаемся, и беги, не стынь на морозе.
Он снял шапку и, крепко обняв, поцеловал внука.
– Ну, золотой! Расти человеком! Береги отца с матерью, много лиха они в жизни хлебнули, да и бабушку не забывай, навещай ее. Она любит, чай, тебя. Ты у нас первенец. Самый непутевый и самый любимый. Ну, беги с Богом!
Он перекрестил Вовку, стукнул его легонько по плечу и, повернувшись, вошел в тамбур.
Появление Герасима в квартире сына, как и везде, вызвало удивление.
- Папаша! Откуда? Какими судьбами? – он вскочил с дивана и начал помогать отцу снимать рюкзак и раздеваться.
Сноха Лариса засуетилась у стола. Пятилетний Мишка с интересом глядел на деда, ковыряясь пальцем в носу.
- Что, не ждали? – засмеялся Герасим, снимая валенки и присаживаясь к столу.
Мишка тут же подбежал к деду и полез к нему на колени.
– Погоди, золотой! Щас обогреюсь, тады и заберешься на колени, а щас погодь. Застужу еще.
Он снял с колен Мишку, поставил на пол и полез в карман за кисетом.
– Вот, золотой! Затосковал што-то, да и решил навестить всех напоследок. Кады еще придется? К Ивану зашел, от него в Черусти. У Настасьи пару ночей переночевал, а вот от нее к вам. Лидуха к себе ночевать звала, да у ней не повернешься, так и не ходил.
- Давай, папаша, поешь! Хватит чадить-то! Вон картошка, сало, селедка и еще кой-чево есть, - сноха засмеялась и откуда-то из-за сундука достала бутылку самогона, заткнутую газетой.
- А чево я один-то? А вы?
- Да мы поели уже, а Васе в ночную идти.
- Да вы чево, тудыт вашу мать, сговорились все, што ль? В Черусти приехал – Володя в ночь, Сергей в ночь, здеся тоже самое, - засмеялся Герасим. – А я с морозца выпью!
Он налил себе чуть больше полстакана и, перекрестившись на образа, выпил.
- Крепка, чертовка! Как огнем обожгло!
- Для себя, чай, папаш, гнала! – засмеялась довольная сноха. – Закусывай, папаш, закусывай! Не стесняйся!
- А чево мне стесняться, не у чужих, чай.
Герасим взял кусок сала и окунув его в горчицу, начал жевать.
- Ну у вас тут как? Чево нового?
- Да у нас, папаш, все по-старому. Работаем да ждем, когда морозы спадут. Печь с утра до ночи топим. Дров уже сожгли уйму.
- А на работе-то, золотой, как?
- Нормально, папаш. На тракторе все ползаю.
- Ну и слава Господи! Дай Господь здоровья Нюрке Шумиловой. Помогла вырваться из деревни. Не зазналась! Помнит, как я ее от смерти спас!
- Да, папаш! Если б не она, чистили бы сейчас на ферме навоз за бесплатно.
- Ты вот что, золотой, - Герасим отодвинулся от стола и вновь полез за кисетом, - Егора-то Колбасина видишь? Как он там?
- Да почитай, папаш, кажин день. Бегает по мастерским, все мастерит чего-то. Минуты не посидит.
- Ты вот што, золотой! Передай ему, пусть забежит завтрева. До вечера я небось побуду. Давно золотого не видел. Повидаться надоть да посоветоваться с им. Печка-то в избушке на реке прогорела вся, менять надоть. Вон он и подскажет, што поумней придумать. Мужик-то мозговой! Не откажет, чай!
- Да ну, папаш! Тебе да отказать! Он тебя уважает, всегда поклон передает.
- Еще бы не уважать, - засмеялся довольный Герасим. – Я почитай и отца его Андриана знал, и деда Исая еще помню. Царствие им небесное! – перекрестился Герасим. – Великие труженики были. Ну, давай еще малость выпью, помяну их и хорош. Меру надоть знать.
Он налил себе в стакан, но внезапно что-то защемило внутри. Герасим побледнел и, сунув руку под рубаху, начал растирать грудь.
- Ты чево, папаш? – с тревогой спросил сын.
- Ничево, золотой! Чтой-то в нутрях прокололо, щас пройдет.
- Может, папаш. полежишь, аль таблетку какую Лариска даст, у ней их целый ящик.
- Ты чево, золотой? Спятил? Я в жизни ни одной таблетки не съел. Не знаю, как пахнут. Да не беспокойтесь, прошло уж все. Щас вот малость выпью еще и тады полежу.
Герасим выпил, съел кусок селедки и начал сворачивать самокрутку.
Внезапно будто кто-то раскаленным железом ткнул ему в грудь. В глазах потемнело. В этой темноте засверкали искры, боль стала невыносимой, и вдруг стало светлеть, боль отступила. Стало так легко хорошо. Он увидел, что стоит на берегу Цыганского омута. А по водной глади плыла лодка, в которой стоя греб веслом отец. В лодке, как и в прошлый раз, сидели мать и Мишка с Колькой, они улыбались ему и махали руками.
- Гераська! Ты чевой стоишь? Плыви к нам! С нами хорошо. Аль воды холодной испужался?
- Да не, папаш! Воды я не боюсь! Щас, плыву! – и Герасим, прямо в одежде, прыгнул в холодную черную воду. Он заработал руками и ногами, стараясь вынырнуть на поверхность, но… омут крепко держал его в своих объятьях. …

 

 

 

 

Черусти Моск. обл.

© Copyright 2011-2016 Прибужье.рф