Владимир Большаков

Часть первая. Глава девятая

 

Церковные службы во время Великого поста всегда наполнены какой-то грустью и печалью. Темная одежда священников, темная одежда прихожан, на лицах – скорбь. Как будто муки Спасителя сошли на люд православный. Ждет народ, замер в ожидании Воскресения Господа.

Много в эти печальные дни народа в храмах православных. Всяк старается исповедаться и причаститься. Избавиться от грехов земных. Ведут в храм детей малых, вызывают священников на дом к немощным и болящим.

Тишь и в домах деревенских. Ни смеха, ни шуток. На столе скромная пища. Ни мясного, ни молочного. Исключение только для детей малых да больных. А в конце Великого поста начинали прибираться в домах. Мыли кругом, скребли, белили печки.

Готовились к Воскресению Христову. Мужики к бабьим делам в домах не касались. Мужики убирали дрова, привезенные еще осенью. Пилили, кололи, складывали в ровные длинные поленницы, чтобы за лето они могли высохнуть. Герасим, в одной рубахе, ловко расправлялся с поленьями. Колун, как игрушечный, мелькал в его руке. Выпущенная на гумно Ночка топталась у стога, подергивая и пощипывая сено. Хорек крутился около нее. Иногда он, подражая матери, старался жевать сено, но это ему быстро надоедало и он тянулся к вымени. Насытившись, начинал, взбрыкивая, бегать по огороду. Подбегал к Герасиму, к Пашке, который крутился около дядьки, порой мешая ему, тянулся к ним мордой. Иногда подходили соседи: Николай Савинов, Никита Грошев. Герасим накидывал на плечи полушубок, и они рассаживались на поленьях покурить. Радовались, что приходит конец долгой надоевшей зиме.

- Ну штой, мужики! Кажись, пережили зиму-матушку. Вона грачи как важно расхаживают, как монахи в крестный ход. Глядь, на днях и скворушки прилетят, - начинал, как обычно, разговор Николай.

- У тебя одни скворушки на уме, - подзуживал Никита. – Дуплянок, наверно, уж с десяток наготовил.

- Десяток не десяток, а пяток есть. Гераська вон поможет на днях повесить.

Была у Николая страсть – любил скворушек. Откуда это взялось, он и сам не знал. Где только удастся найти тесину, сразу начинал мастерить скворечник. Попадало ему от отца, смеялись над ним соседи, а ему все нипочем. И на тополях, которые росли около дома, висело их более полусотни. Весной, когда прилетали обитатели дуплянок, начинался такой птичий гам, что пения отдельных скворцов было не услыхать, все сливалось в единый хор. Николай сидел, покуривая, на скамейке, улыбаясь за всем происходящим, и счастливее его не было никого на белом свете.

- Ничево, Коль, Никитке всево не понять, - засмеялся Герасим. – Как скажешь, так и подмогну. Я скворусиков тож люблю. Да и польза от их, всех червячков перетаскают. Завтрева с утречка до реки добегу, а с обеда давай повесим.

- Ты чево на реку-то? - полюбопытствовал Никита.

- Да ветеря надоть поднять, еза освободить. Дядька Ваня Шмель вчерась сказал, что вода под снегом на лед начала подходить. Не снимешь – унесет половодьем, потом плети по новой.

- Так-то оно так, - вздыхал Никита, - всему свой срок и время.

Последние звездочки, мигая, угасали на ночном небе, когда Герасим вышел из дома. Стоял легкий морозец. Под Орловом начинало пламенеть небо, обещая погожий день. Герасим решил покурить перед дорогой. Окна домов почти у всех светились желтоватым светом, а из печных труб подымался дым. Деревня просыпалась. Докурив, он затоптал окурок, затем достал шнурок, просунул его в дырочки, сделанные в носах лыж и тронулся в путь, таща лыжи за собой. Почти в конце деревни он увидал знакомую фигуру друга, Сереги Басова, набиравшего воду из колодца.

- Здорово, Гераськ! Не спится?

- Да вот решил до реки добежать, поднять ветеря, пока паводком не унесло, - произнес он, пожимая руку другу.

- Дело! Ну чево, покурим, штоль?

- Не, Серег, тока-тока бросил.

- Ну гляди. Если попадется што, занеси на уху-то. В охотку бы поел, а то наложили щас овсянова киселю, не по душе мне штой-то.

- Куда денешься, Серег, - пост. Я тоже до киселей не больно охоч. Ладноть, пойду, а то время идет, попадется – занесу, - и он махнул Сереге рукой.

Идти было легко. Дорогу, по которой вывозили сено, еще не развезло. Подходя к Лиловице, он увидел саженях в ста с гаком сидевшую на березах стаю тетеревов. «Тоже никак весны не дождутся», - промелькнуло в голове. Солнце уже почти поднялось, и снег, который кое-где выделялся серыми пятнами, начинал слепить глаза. Сойдя с дороги и надев лыжи, Герасим направился через озеро к Логовнице. Где-то на середине озера он скинул одну лыжу и надавил ногой на снег, ямка начала желтеть, медленно наполняясь водой. Герасим снял шапку и вытер пот со лба.

- Да, вовремя я собрался. Такая погодка денька два-три простоит, и не проехать. Хорошо еще, што утренники воду выжимают.

Он пересек озеро и, подъехав к езу, достал спрятанную в кустах пешню. Вода бурлила сквозь решетку и набивала у края полыньи желтоватую пену. Обив с краев промоины лед, Герасим поднял решетку, откинул ее к кустам и вытащил ветерь. Открыв окошко, он высыпал на лед пару щучек, пяток окуней и с десяток вьюнов. Затем отнес на бугорок решетку и ветерь и подвязал их повыше к кустам, чтоб не унесло половодьем. Ссыпав уже схваченную морозцем рыбу в мешок, он направился дальше. С каждым поднятым ветерем мешок тяжелел. Когда Герасим поднял последние, в мешке было уже поболее полупуда рыбы. «Ну, себе на уху хватит, Сереге занесу, да и соседям можно уделить», - довольный, подумал он.

Тройку ветерей, к которым можно было подобраться с берега, он решил пока оставить. «Снять всегда успею, да и унесет водой – невелика потеря, новые сплету. Глянь, чрез недельку отец с извоза возвратится, можноть будя за свежатинкой добежать».

Покончив с ветерями, он направился к избушке, стоявшей на бугре на мысу, у вытекавшей из озера речки. Солнце уже поднялось высоко и начинало не по-весеннему припекать. Герасим шел на лыжах, расстегнув полушубок и сняв шапку. У избушки он сбросил мешок, скинул полушубок и, взяв стоявшую у стены лопату, начал отгребать занесенную чуть ли не наполовину дверь. Откинув снег, он с трудом открыл ее. Изнутри пахнуло нежилым. Герасим, пригнувшись, вошел внутрь и, присев на топчан, закурил. Солнце пробивалось сквозь маленькое оконце. Печка, два топчана да столик у окошка – вот и все убранство избушки. С осени он не был здесь и сейчас, покуривая на топчане, хозяйским взглядом осматривал ее. Паутина по углам, выдернутый кое-где птичками мох из пазов. Докурив, он выбросил в открытую дверь окурок и, достав из кармана ломоть хлеба, начал медленно жевать. Становилось прохладно, он вышел наружу и, накинув полушубок на плечи, начал осматривать избушку. «Да, как ни крути, а летом избушку надо перестраивать». Уже более двух десятков лет стоит – сгнила. Он помнил, как ее строили. Как радовались тогда отец и дед Евдоким. Да и избушкой ее можно было назвать с трудом. Точнее, это была полуземлянка-полуизбушка. Три венца были утоплены в землю. Крышу покрывал нарезанный пластами дерн, который летом зеленел. Гнались не за красотой, а за теплом. Да, время берет свое. Он вновь взялся за лопату. Скинул снег с крыши, разгреб вокруг избушки и около поленницы. Затем убрал лопату и, присев на скамейку, подсунул под зад полу полушубка. Достав кисет, он вновь закурил. «Да, думай не думай, а избушку перестраивать, - вернулся Герасим к своим мыслям. - Вот папаша вернется с извозу, надоть поговорить. Тут скопом делов-то на три-четыре дня. Да и пару лодок надоть в Тюрвищах заказать. Эти-то попозже проконопачу, просмолю, лето продержаться, а замену уж требуют. Ладноть! - Он поднялся, бросил окурок в снег. - Было б здоровье, да штоб с извозом все шло хорошо. С Божьей помощью все осилим». Закрыв дверь, Герасим вскинул мешок за плечи и, встав на лыжи, быстрым шагом направился к дому.

глава-10

 

 

Черусти Моск. обл.

© Copyright 2011-2016 Прибужье.рф