Владимир Большаков

Часть первая. Глава пятая

 

Последнее время Герасим спал очень тревожно. По несколько раз за ночь просыпался. Сунув ноги в валенки и накинув полушубок, зажигал светец и выходил во двор. Обе коровы были в запуске и вот-вот должны были отелиться. Да и кобыла Ночка тоже была тяжела. Скотина, почуяв хозяина, проявляла знаки внимания. Обе коровы поднимали головы от яслей, а Ночка тихонько ржала и тянулась к хозяину. Герасим подкидывал сено коровам, а Ночке протягивал посыпанный крупной солью ломоть хлеба. Ночка брала его бархатными губами и, съев, в благодарность старалась лизнуть хозяина. Выйдя в очередной раз во двор, Герасим увидел, что одна из коров, наклонив голову, облизывает телка, лежащего у его ног. Он быстро вернулся в дом и, подойдя к кровати матери, тихонько тронул ее за плечо.

- Мамаш! Мамаш! Вставай! Субботка отелилась.

- Ой! Ой! Господи! Радость-то какая!

Она быстро оделась, зажгла на кухне лампу, и они вышли на двор. Герасим убрал послед и, взяв телка на руки, понес его в дом. Там он бережно положил его в закуток, между печкой и стеной, на постеленное заранее сено. Вернулась мать.

- Гераськ! Ты оботри телка-то сеном. Сырой, наверноть?

- Не, мамаш! Сухой, она его облизать успела. Бычок, мамаш!

- Ну, бычок тож неплохо. Бог даст, вырастет, мясо в зиму не покупать.

От суеты и от шума проснулась Акулина.

- Ой, мамаш, - обрадовалась она. - У нас прибавление?

- Да, дочка! Вишь, Господь бычка послал. Вы тут смотрите, а я пойду коровку подою.

- Мамаш! Давайте я схожу.

- Не, дочка! Не! Первый раз уж я сама, а ты пока бутылку с соской найди. Попробует напоить его.

С печки в закуток уставился кот Нырок, с интересом разглядывая нежданного гостя. Герасим держал голову телка, а Акулина старалась сунуть ему соску в рот, которую тот никак не хотел брать. Но потом, после того как несколько капель попало ему на морду, видно, распробовав вкус, жадно ухватился за соску и, блаженно закрывая глаза, зачмокал. Нырку тоже налили в плошку, и тот с радостью начал лакать, соскучившись по свежему молоку.

День хоть и начал прибывать, но его для Герасима не хватало. Он вставал затемно, затемно ложился, но не всегда успевал сделать все задуманное. Иногда он днем, почувствовав, что устал, ложился малость отдохнуть, но не всегда это удавалось. Увидев, что дядька лег, Пашка, оглянувшись по сторонам и затаив дыхание, на цыпочках подкрадывался к Герасиму и дергал его за усы. Тот просыпался, сердито вскакивал, но, увидев заливавшегося от смеха Пашку, начинал смеяться сам. Ни угрозы бабули, ни шлепки по заднице от матери – ничего на Пашку не действовало.

Сидя порой у печной отдушины и покуривая самокрутку, Герасим наблюдал за матерью, смотрел на ее сиявшее от счастья лицо, и ему тоже становилось на душе легко и светло. Иногда она подходила к Герасиму, обнимала его за шею и, гладя по голове, вопрошала:

- Што, сынок, устал небось? Отдохни! Всех дел не переделаешь!

- Да не, мамаш! Не устал я. Ты-то вон весь день бегашь, а я чево?

- Ты на меня, сынок, не гляди. Я всю жизнь такая. На душе хорошо, вот и бегаю. А чево горевать-то? Все у нас хорошо. Все живы-здоровы, в доме достаток. У дочек по двое ребятишек, у Миши вон какая озора бегат. Бог даст, ты вот женишься, у тя детки пойдут. Что ишо-то надоть? Спасибо Господу, што нас своей милостью не оставляет. Отец вот, правда… Вино чертово губит. Ведь пошти кажин раз, как с извозу-то возворачивается – пьянка. Вот и щас, пошти все Святки пропьянствовал. Хорошо хоть, кода уезжат, капли в рот не берет. Дома только душеньку и отводит. Оно пил бы дома, и ладноть. А то как выпит, так и несет его, окояннова. Вот приедет к масленице, опять што-нибудь отчебучит. Отворотил бы его Господь от этова зелья проклятова, – и мать перекрестилась на образа.

Но опасения матери оказались напрасны. Возвратившись на первый день масленичной недели, Роман Евдокимыч первым делом поинтересовался, как Ночка. Услыхав о прибавлении, зажег светец и сходил во двор посмотреть жеребенка. Вернувшись, довольно хмыкнул. Погладив лбы у телят, высунувших любопытные морды из закутка, присел к печке и закурил.

- Ну а с тобой чево приключилось-то? – спросил он Герасима, который, лежа на печке, глядел сверху на все происходящее в доме.

- Да вот, папаш, проверял ветеря и съехал в лунку, оно и прохватило.

- Прохватило, тыдыт твою мать! Долдоню, долдоню – осторожней надоть. А если б утянуло под лед?

- И я о том же, - подхватила мать. – В избушку надоть бы идтить, а он выжался на морозе да почитай версты две до дома пехал, по такой-то погоде. Оно и сказалось. Пришел, я аж ахнула - как ледышка. Я сразу ему стакан водки с перцем да чаю с медом. Вот на печке понемногу отошел. До сих пор вот никак, знобится все.

- Ладноть! В следующий раз умней будет, - и он улыбнулся. – А жеребенок хорош, порадовала Ночка, порадовала. У самой хоть бела звездочка на лбу, а эт… Ни однаво пятнышка. Черный - как смола. Эт никуда, в хозяйство пойдет, вот только имечко подобрать надоть.

- Да я, папаш, перебирал вот все в уме. А што, папаш, если Хорек? И мамаше с Акулиной понравилось, - он с улыбкой глянул на отца.

- А што, - засмеялся тот и погладил бороду. – Хорек, Хорек – и правда, лутше не придумать. Пусть так и будет, - и он, поднявшись, хлопнул сына по плечу.

Утром, когда пришли зятья с дочерьми и разобрались с поклажей, все уселись за стол. Герасим все лежал на печке. Вера с тревогой взглянула на мужа и нехотя поставила на стол графин с водкой.

- Ставь, мать, не беспокойся. Все как хотят, а я – ни-ни. Дел невпроворот. И так на Святках почудил – будя. Немного поев и выпив пару стаканов чая, он поднялся из-за стола. На меня не глядите, продолжайте. А я к соседу в лавку схожу, Иван Трофимыча навестить надо. А ты, Мишка, как поешь, баню затопи. Гераське-то неможется все.

А по деревне гулял праздник. Веял запах мяса и блинов. Блины горкой стояли на столе. Со сметаной, с медом, с творогом, с маслом – на любой вкус. Народ наедался перед Великим постом.

Герасим чувствовал себя лучше и поэтому в баню сходил. Париться до изнеможения не стал, а чуть похлестался веником, ополоснулся и пошел в дом, где клекотал на столе самовар. Спустя некоторое время ввалился распаренный отец и тоже подсел к самовару. В баню пошли Михаил с Акулиной и потащили визжавшего Пашку.

Отец налил себе стакан чая и, взяв щипцы, еще наколол сахару.

- Ну, Гераська, пока мы вдвоем, мать там по хозяйству убирается, рассказывай, што и как тут без меня-то. А то кругом народ, нам с тобой и поговорить недосуг. Щас разошлись все, никто не мешает. В извозе-то думаешь все, как там, чево там? Хоть и недалече, а не оторвешься – копейчку зашибать надоть. Да и вся моя надежа, Гераська, на тебя. Мишка, он и добрый, и честный, и не подведет никогда, но… Знаешь, как лошади в тройке. Не быть, Гераськ, ему коренным, быть ему всегда пристяжною. Не дано ему это, и не ево это вина. А ты, Гераськ, потянешь за коренника – есть в тебе искра Божья. Щас все на мне держится-то, но я тож не вечен. Коснись чево. И все… У тя одна опора – Мишка, да и с женой ему повезло. Куля добрая, ласковая. А с сестрами… твои дороги разойдутся. Паша-то нет. Она в нас, Комаровых, но она далеко, в Курлове. Да и семья у ей своя, мужик при должности на заводе, так, по праздникам в гости друг к другу, и все. А вот Анютка с Машкой… Мужья-то у их хорошие, но они подкаблучники. В домах жены правят, а эт негоже. Где-то я их в детстве упустил. Завидущи обе, жадны. Как приедем с извоза, раскидывам, кому и што – так бы все себе и утащили. Чево я тебе говорю, сам небось видишь. Зависть да жадность недаром смертными грехами считаются. Так што, если чево со мной, дорожки сразу разведи. Народ-то в деревне одну Помидоркой, втору Козырихой кличут. А народ-то у нас умет прозвища давать. Так што… - они отрезаны пошти. С Мишкой сообща вам лямку-то тянуть. Да и с извозом што-то не так все ладится. Памфилов-то надумал насыпь к Черустям вести. С приказчиком чай пили, он мне сказывал, что чугунку хочет к заводу из Черустей бросать, хозяин-то. А чугунку проведет, в нас нужда отпадет. И ево ругать негоже, кажин хозяин копейчку считат. Што мы, што он. Конечно, глядеть надоть. Вот завтрева с утра в Гусь, к Мальцовым махну, погляжу, што и как. Ладноть, Гераськ, наговорился я, аж язык устал. Теперича тя послухать хочу, - и отец, встав из-за стола, перекрестившись на образа, полез за кисетом.

Герасим присел рядом с отцом к печке и тоже начал сворачивать самокрутку.

- Да чево говорить? - все вроде по порядку идет. - Жеребенок, вона два бычка в закутке. Овцы гляди котиться начнут. Сена пока хватит, а там, опосля масленицы, с реки надоть вывозить. Ну, эт с мужиками решим когда. На заморе рыбки тож взяли неплохо. Спасибо дядьке Ивану Шмелю – зашел, упредил.

- А с рыбой как? Просил каво в помочь?

- Да не, папаш, обошлось.

- А эт как так?

- Да как, как! Я снег у дома отгребал, глядь, Митька, лесничева сын, едет. Позвал ево чаю попить. Ну и предложил помочь. У них своей-то протоки нет, он с радостью ухватился. Приехали с братом Андреем, помогли. Да себе воз рыбы увезли. Рыба-то никому нелишня.

- Умно, Гераська, умно! Двух зайцев сразу бьешь. Гладко дорожки к дому лесничева стелешь.

- Да ладноть те, папаш!

- Чево ладноть? Думаешь, отец-то слепой? На Святках дочку лесничева с подружкой да с сынком до самова Эрликса катал. Да в церкви все околь шевертенских трешься. Отец хоть и пропьянствовал все Святки, а все знает. Так что, Гераська, пыль-то в глаза отцу не втирай, – засмеялся он. – Только вот што, – Роман Евдокимыч бросил окурок в печку и уже серьезным взглядом глянул на сына. - Выбор твой одобряю! Да и дочка у Алексей Абрамыча хороша. Но… не ты один туда дорожку стелешь. Не дай Господь, поедем сватать и откажут. Позор на весь приход. Да што там приход, на весь уезд прославимся. Так што думай. Сватов я, конешно, знатных постараюсь найтить. Да и шепнули мне хорошие люди, што не будеть ее Алексей Абрамыч силком замуж отдавать. Одна, чай, любимица! В одном месте он был малость выпимши и сказал: я, мол, своей дочке зла не желаю, ково выберет сама, тот и зятем будет. Так што думай, Гераська! Давай ишо чайку выпьем, – и он вновь сел за стол.

- Ну а с рыбой, папаш, поступил, как ты говорил, – произнес Герасим, снова забираясь на печь. - По кулям раскидал все по отдельности. Щучка, окунь, ерш, язь. Ленька за товаром в Туму как раз поехал на двух санях, и я с ним. На трех санях все и разместилось. Сдал там, кому ты говорил, а расчет - вы там сами разберетесь при встрече. У меня на бумажке записано, што и как. Пару кулей мелочи на Вшиву горку отдал, тоже, чай, люди. Батюшкам в храм отвез. Пост-то начнется, рыбка пригодится, вся уйдет. Вот только мельнику не увез, в амбаре стоит.

- Ну, мельнику я сам захвачу, а так все правильно поступил, лутше и не надоть. Да, вот ишо што! Начнете сено с реки вывозить, Ночку не загуби. Дорогу проминать в снег не пущай. Вымя можа застудить. Если раза по два в день будешь ездить, после кажнова раза выпрягай и к Хорьку пускай, пусть отсасыват. Да и на реке вдруг ветерок или што, вымя-то варежкой потирай, штоб не застудилось. Не дай Бог – беда тада. А без материнскова молока вырастет у нас не Хорек, а Хоришка. Ну ладно, не дурак, чай, разберешься.

Роман Евдокимыч возвращался из Гусь-Хрустального уже под вечер. Погода была прекрасная, легкий морозец, ни ветерка. Ярко, почти по-весеннему, светило солнце. На душе тоже было солнечно. Он, скинув с плеч тулуп, сидел в одном полушубке, напевая песни под нос. Пела природа в предчувствии близкой весны, пел он, пела душа. Теперь он не сожалел, что поездка получилась лишь спустя два дня, а не как планировал заранее. Он познакомился с приказчиком, который ведал отправкой посуды с завода. Найдя с ним общий язык, Роман Евдокимыч затащил в обеденный перерыв приказчика в чайную, и там, сидя у самовара, приказчик обмолвился, что он рыбак, и тогда Роман Евдокимыч так расхвалил тому свою Бужу, что тот дал слово приехать летом на рыбалку и побожился при этом:

- Я те, золотой, такую рыбалку устрою, што она тебе до самой смерти сниться будет. Таких язей и окуней наловишь – ахнешь! Жаль, золотой, рюмочку со мной пропустить не можешь – служба. Ну ничево! Мы такую уху на берегу сварганим, ты в жисть ни едал. Сперва ершиков в котле, а потом на энтом бульоне – окунишек, щучку да парочку налимчиков.

У приказчика горели глаза.

- А у меня, золотой, на берегу избушка. Понравится – с друзьями-товарищами можь хоть на неделю приезжать.

Расстались они друзьями. Хоть о делах они почти и не говорили, но Роман Евдокимыч чувствовал, что съездил не зря. Приедет на рыбалку, вот тогда у костерка можно и о делах посудачить. Да и к мельнику хорошо утром не заехал. Хотел, а сердечко-то подсказало: погодь, на обратном пути завезешь. Как она, рыбка-то, пригодилась. Два больших куля отборной рыбки приказчику преподнес. Вот приказчикова жена-то небось сейчас варит-парит. А мельнику Мишка завтрева с утра отвезет. Увидев блеснувший крест на церкви в Палищах, он снял шапку и истово закрестился.

- Господи! Милоставый! Спасибо те за все! День-то седни какой у меня удачный. Не зря, видноть, люди говорят, што четверг – легкий день.

Уже подъезжая к церкви, он увидел у чайной привязанного знакомого жеребца.

- Жеребчик-то лесничева, вот те на, - и он повернул Гнедка к чайной.

В углу чайной за столом у самовара сидел Алексей Абрамыч с сыном Митькой. Увидев входящего Роман Евдокимыча, лесничий поднялся.

- Вот так встреча, - развел он руками.

Роман Евдокимыч бросил полушубок на лавку и прошел к столу.

- Нижайшее вам, Алексей Абрамыч, - поклонился он, здороваясь за руку. - И тебе, сынок, доброго здравия, – протянул он руку Митьке.

- Присаживайся к нашему самовару, братеч мой! Веселей будет.

- Премного благодарен, Алексей Абрамыч, за приглашение.

Роман Евдокимыч расстегнул ворот рубахи и рукой подозвал стоящую у стойки дочь хозяина Ирину.

- Ты, дочка, вот што. Стаканчик мне для чаю принеси, да захвати графинчик с водочкой. Водочки хорошей, «Смирновской», селедочку там с лучком, да колбаски повкусней фунтик брось на сковородку. На меня запишешь.

- Да я, братеч мой, особо-то не охоч до водочки, – произнес лесничий и улыбнулся.

- Ну, по лафетничку-то, Алексей Абрамыч, за встречу можно, я думаю. Сколько время нам не доводилось за столом-то сидеть.

- Давно, братеч мой! Давно!

Ирина принесла водку и три лафетника. Лесничий отдал один ей обратно.

- Убери, дочка. Сынку-то рано еще, молод.

Роман Евдокимыч налил водку и поднял лафетник.

- Ну, за встречу, Алексей Абрамыч, да за широку масленицу.

Выпив, они начали закусывать.

- А я, братеч мой, хотел уже впору к тебе заезжать, – произнес лесничий, отрываясь от закуски.

- Штой так? – Роман Евдокимыч взял графин и снова налил. - Давай, Алексей Абрамыч, потом и поговорим. Между первой и второй промежуток небольшой.

Выпив и закусив, лесничий взглянул на Роман Евдокимыча.

- Да я вот што хотел заехать, братеч мой. Спасибо за рыбку-то сказать. Кстати, братеч мой! Кстати! Почитай воз целый сестра-то моя Татьяна и посолила, и в ледник набила.

- Да эт, Алексей Абрамыч, не мне, а Гераське спасибо-то! Да твои удальцы постарались, – хлопнул он Митьку по коленке.

- Не, братеч мой, не скажи. Отцово воспитанье – большое дело. А Гераська у тебя молодец. Прошлый раз нам повстречался, с реки шел! Опять же чуть не мешок с рыбкой-то нам в сани сунул, да дичинки еще, да щас. Ой, в долгу я у тебя, братеч мой! Ой, в долгу!

- Ладноть, Алексей Абрамыч! Эт все Господь послал. А что Господь людям посылат – они делиться должны, иначе в следующий раз не пошлет!

- Правильно говоришь, братеч мой! Полностью согласен!

По мере того как содержимое графина уменьшалось, лица краснели, а беседа принимала более задушевный тон.

- А я, Алексей Абрамыч, тож хотел к те заехать по делу.

- Говори, братеч мой, не стесняйся.

- Да дом подвести надо, венца два заменить, да амбар с баней перебрать хотел – леску бы надоть.

- Не волнуйся, братеч мой! Для тебя - сделаю! Сам лично перед барыней просить стану. А уж она мне, братеч мой, не откажет. Сколько лет им служу. Сперва барину, а потом, как помер он – Царствие ему небесное, добрейшей души был человек, – Алексей Абрамыч поднялся из-за стола и перекрестился на образа. – А теперь вот барыне. Она хоть и строгая, но отходчива. Все хозяйство как в ежовых рукавицах держит – пошли ей, Господь, доброго здравия, – он снова перекрестился. – Так что, братеч мой, твою заботу я решу. Из головы выбрось. И выпишу подешевле, и выберем получше.

- Ой, спасибо, Алексей Абрамыч, снял заботу с плеч, вовек не забуду.

- Ничего, братеч мой, я добро-то помню.

Графинчик кончился. Роман Евдокимыч хотел заказать еще, но лесничий, подняв кверху палец, произнес:

- Все, братеч мой, будя! Выпили - и все. Мне за тобой-то, братеч мой, не угнаться. За тобой-то, братеч мой, по вину угонишься. Силен ты, братеч мой, в этом деле-то. Да и ехать пора, дома небось беспокоятся. Татьяна-то с Зинаидой все окошки небось проглядели.

Они вышли из чайной. На небе уже зажглись звезды. Роман Евдокимыч отвязал вожжи, бросил их в сани, а сам уселся к лесничему.

- Ты бы, братеч мой, хоть бы вожжи-то к нашим саням привязал.

- Не беспокойсь, Алексей Абрамыч!

Когда Митька тронул своего жеребца и они поехали, Роман Евдокимыч, повернув голову назад, крикнул:

- Гнедок! За мной! – и, заложив два пальца в рот, лихо свистнул.

И Гнедок побежал сзади. Лесничий засмеялся:

- Все-то, братеч мой, у тебя как налажено. Жеребец - и тот, как человек, все понимает.

- Иначе не могу, Алексей Абрамыч! Во всем порядок должен быть.

- Правильно, братеч мой! Без порядку никуда.

Они ехали тихо, Митька жеребца не гнал. Старались затянуть песню, но у них ничего не получалось, лесничий, в отличие от Роман Евдокимыча, опьянел сильно. Когда остановились у дома, Роман Евдокимыч стал звать в гости, но лесничий отказался.

- Негоже, братеч мой! Не время! А у тебя какая нужда, заходи, братеч мой! Любые вопросы решим, двери моего дома для тебя, братеч мой, всегда открыты.

Они расцеловались на прощанье, лесничий уселся, и Митька тронул вожжи.

Семья сидела за ужином, когда вошел хозяин. Он разделся и уселся на свое хозяйское место.

- Мишк! Сходи Гнедка распряги да корму задай. А ты, Вера, стакан да графин подай!

Та поставила графин за стол и с тревогой взглянула на мужа.

- Не переживай, мать, не запью. День севодня такой, редко так быват. С лесничим щас в одних санях ехал.

Он налил стакан и выпил. Потом подумал и налил второй. Поднявшись, он обнял сидевшего рядом Герасима за шею.

- Гераська! Сын мой! Прости меня, коль сможешь, за все. Но щас пред иконой говорю, будет Зинка твоей, вот те крест – будет, – он размашисто перекрестился. – Иначе я не я буду!

Он поднял стакан, залпом опрокинул в себя и грохнул кулаком по столу.

 

глава-6

 

Черусти Моск. обл.

© Copyright 2011-2016 Прибужье.рф