Владимир Большаков

 

Часть первая. Глава четвертая

 

Роман Евдокимыч с зятьями и сыном вернулся за два дня до Рождества. Приехали уже вечером, потемну. Акулина сбегала за Машей с Анюткой. В дом носили кульки, свертки и все складывали на полу у печки без разбора. Увидев Роман Евдокимыча, тащившего в дом огромную блестящую трубу, жена всплеснула руками:

- Евдокимыч! Эт што ит ты еще удумал? Господь с тобой! До старости, видно, чудить не перестанешь, пора бы и образумиться, борода-то уже вся седая.

- Ничего ты, мать, не понимаешь. Эт, мать, механизма такая, граммофоном зовется. Хватит по праздникам самим-то глотки драть. Теперича слушать будем. Самого Шаляпина услышишь. Эт тебе не Фроська косая - под гармонь страдания визжать. Чай, мы не хуже всяких там… Тоже не лыком шиты.

Дикий восторг труба вызвала только у Пашки. Он подбегал к трубе, кричал в нее и от счастья заливался смехом как колокольчик. Михаил занес в дом огромную корзину и поставил к печке.

- Эт, мать, завтрева в амбар отнесем. Посуда всяка, шесть дюжин чарок, графины всяки, ишо што-то – разберешься што куда. Пригодятся. Вдруг свадьба, не в люди за посудой идтить? – и, подмигнув, хлопнул Герасима по плечу.

- Ладноти, заканчиваем и давайте за стол, проголодались все. Завтрева день будет – разберемся.

С утра Роман Евдокимыч отправился проверять хозяйство. Герасим, следуя сзади, помалкивал и молча наблюдал за отцом. Тот слазил на сеновал, до отказа набитый сеном, заглянул в коровник, в закут для овец – везде была идеальная чистота и порядок. Сняв висевший на стене хомут, придирчиво осмотрел и довольно хмыкнул.

- Сам, что ль, шорничал?

- Да, папаша! Неужель с такой мелочью, как хомут да узду починить, в люди идтить?

- Хорошо! Молодцом! – и хлопнул сына по плечу.

Увидев в амбаре стоявшие вдоль стены рогожные кули, заглянул в них.

- Откель рыбы-то столь?

- Да я, папаш, почитай чуть ли не кажин день на реку бегал. Тут и белая, и вьюны, а вон в тех кулях сушеные вьюны, мамаша на корм поросям да птице насушила. Да тетеревишек малость добыл, - кивнул Герасим на десятка три тушек, подвешенных к потолку.

Подошли зятья с женами и начали разбирать мешки, оставленные в санях.

Роман Евдокимыч с важным видом прохаживался по двору.

- Ванька, Гришка, эт в свои сани кладите, эт тягайте в амбар.

Он с удовольствием наблюдал, как Герасим словно пушинки вскидывал пятипудовики с мукой и зерном на свои могучие плечи. Когда управились, все пошли в дом. Уже восседая за столом и самоваром и дуя на блюдце с чаем, Роман Евдокимыч, философски рассуждал:

- Ну, Гераськ! Порадовал ты ноне меня, можно тя за хозяина оставлять. Всюду чистота и порядок, как у хорошей бабы в огороде. Любо-дорого посмотреть. Так вот что я кумекую. После Крещенья останешься опять за хозяина. Вижу, один управляешься. А я хотел Мишку с Ванькой оставлять. Почитай, сено надоть с реки вывезти, да, глядь, после праздника замор на реке начнется, рыбки надоть взять. Отвезешь потом прям в Туму, я потом поясню, куда и кому сдать. А на Святках съездим с тобой в Гусь да в Нечаевку. Понюхаем, что там и как. А то у Памфилова туговато становится. В Черустях пакгауз начал работать, и желающих возить стекло сразу прибавилось. Цену сбили. А желающих много – копейки мало. А копейчка в доме нужна. У меня хоть с приказчиком вась-вась, но своему кошельку никто вред делать не будя. Ну, ладноть! Байки хорошо травить, но надо и дела делать. Ты, Гераська, баню затопляй, а Мишка пусть в Палищи махнет, отвезет батюшке да мельнику гостинца к празднику. Да спроси, Мишк, когда лучше зерна на помол привезти. Из свово помола хлеб-то скуснее. Возьмешь там по кулю белой рыбки да куля по два вьюнов, тетеревишек по пятку прихвати – пусть на праздник разговеются. Про учителя, Никиту Афанасьича, не забудь. А я пока к соседу в лавку схожу, дела кой-какие накопились.

К всенощной, на Рождество Христово, готовились истово. Топились бани, доставались из сундуков пропахшие нафталином одежды. Несмотря на мороз, мужики обували «хромачи». Роман Евдокимыч, с подстриженной бородой и напомазанными лампадным маслом волосами, придирчиво оглядывал себя в зеркало.

-А шо, мать! Глянь! Чем не купец, а? – улыбался он, притоптывая «хромачами». - Да и ты, вона как вырядилась – от купчихи и не отличишь.

Довольная жена счастливо улыбалась.

- Скажь тож, Евдокимыч, кака я купчиха.? Баба, баба и есть.

- Не, мать, не скажи. Вот Господь своей милостью не оставит, сам-то уж ладно, а Гераську с Мишкой в купцы выведу. Ей-богу выведу, - и он, повернувшись к образам, трижды перекрестился.

Дома за хозяйку оставалась Акулина, не с кем было оставить Пашку, да и Михаил немного прихворнул. А около храма было не протолкнуться. Не найдя места около коновязи, Герасим привязал лошадь к церковной ограде, набросил на нее старый тулуп и бросил охапку сена. Народу в храме было не протолкнутся. Приход имел более десятка деревень, и по большим праздникам все прихожане считали своим долгом посетить храм, попросить у Господа милостей для себя, для своей семьи, для своих родных и близких. В придачу это была возможность повидаться с друзьями, знакомыми, узнать последние новости. Герасим, купив свечи и расставив их пред образами, огляделся и, увидев шевертенских девчат, протиснувшись, встал позади их. Сердце его забилось. Зинаида стояла чуть впереди него, и, стоило лишь протянуть руку, можно было дотронуться до нее. Она, словно почувствовав на себе чей-то взгляд, медленно повернула голову, и взгляды их встретились – Зинаида улыбнулась и слегка кивнула головой. Он подвинулся чуть ближе и незаметно взял ее за руку. Рука была горячей, и его окатило жаром. Герасим, счастливее которого не было на всем белом свете, согласен был стоять так всю службу, но Зинаида, чуть пошевелив пальцами, освободила свою руку из его огромной ручищи. Герасим так и простоял всю церковную службу, которая прошла для него как один миг, позади Зинаиды.

- Господи! Матерь Божья! Заступница наша! Услышь молитвы мои! Сподобь и помоги мне! – шептали его губы.

Глубиной души он чувствовал, что дойдут его молитвы до Бога, что услышит их Господь и поможет ему. Ведь его счастье было так близко, стоило лишь протянуть руку, и можно было дотронуться до него.

Хоть и многих приглашал в гости Роман Евдокимыч, но все старались найти причину отказаться и спешили домой, чтобы встретить Рождество Христово в кругу своей семьи и разговеться после поста. Чтоб не обидеть радушного хозяина, обещали заглянуть в гости на Святках.

За столом собралась лишь своя семья. Стол ломился от мясных блюд. За время поста все соскучились по мясному. Акулина каждому подала по утиральнику. Хозяин из хрустального графина разлил водку по чаркам.

- Ну! – Роман Евдокимыч поднялся из-за стола и, повернувшись к образам, перекрестился. Поднялись и остальные. – Господи! Спасибо тебе за все! Не оставляешь нас своей милостью! Сподобил нас до светлого праздника дожить! Здоровья и счастья нам в дом.

Он перекрестился и стоя выпил. Все последовали его примеру. Ели в тишине. Пашка, сидевший на коленях у матери, и тот помалкивал, занявшись куриной ножкой. По мере того как из графина наливалось и выпивалось, за столом становилось веселее. Смех, шутки. Зятья, которые обычно помалкивали, и те, выпив, осмелели. Изрядно выпив и насытившись, хозяин поднялся из-за стола.

- Вы сидите, ешьте. А я сейчас граммофон заведу. Ныне праздник – можно, - и подошел к граммофону, который сиротливо простоял до праздника в углу на стольце.

Поправил трубу, покрутил ручку. Затем достал из пакета пластинку, сдул с нее неведомые пылинки и, поставив на диск, отошел в сторонку. Из трубы раздалось шипение, потрескивание. Все за столом замерли.

«Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны…»

От неожиданности все онемели, а Пашка, обхватив мать за шею, истошно заревел. А могучий голос все плыл и плыл по дому, рассказывая всем о несчастной любви бесстрашного атамана к персидской царевне. Роман Евдокимыч, сидя за столом и утирая кулаком непрошенные слезы, качая головой, приговаривал:

- Што делат! Што делат! Душу наизнанку, паразит, выворачиват. Разве можноть так-то? Эх, Шаляпин, Шаляпин!

Пластинки сменялись одна на другую. А когда грянула «Барыня», хозяин не выдержал. Заложил два пальца в рот, дико свистнул и пустился вприсядку. Пашка, соскочив с материных колен, уже без страха смотрел на трубу и, словно помогая деду, притоптывал ножкой, вызывая за столом общий смех. Всем было хорошо и весело, лишь жена, зайдя в чулан и оттуда наблюдая выкрутасы хозяина, сокрушенно качала головой.

- Господи! Милостивый! – шептала она, вытирая фартуком слезы. – Неужель опять запил? Образумь его, Господи! И угораздило же его, дьявола, этот проклятый «марафон» купить.

 

Роман Евдокимыч гулеванил все Святки. Никакие уговоры на него не действовали. Раза два заставлял Мишку запрягать лошадь, и тот возил его в гости к мельнику, да в Тюрвищи к другу, Николаю Бурмистрову. По пути от мельника угораздило его завалиться в трактир, где он затеял драку с проезжими возчиками и заработал «фингал» под глаз.  В придачу в своей деревне он сцепился с ряжеными, досталось и ряженым, да и ему бока намяли. Жена лишь вытирала украдкой слезы да молилась на образа. В конце Крещенья он встал, походил по дому и прямо в исподнем сел за стол.

- Вера! Матушка! – окликнул он жену, которая возилась у печки. – Подь сюды!

Она оторвалась от своих дел и подошла к столу.

- Вер! Глянь там где-нибудь в уголочке, болит все, спасу нет.

- Евдокимыч! Можа хватит? И так прославился на весь приход, зачем славу детям-то делать?

- Ладно, Вер! Не ругайся! Дай!

Жена зашла в чулан, вынесла четверть, в которой было почти половина, и поставила на стол. Затем принесла блюдо с капустой и блюдо с холодцом. Роман Евдокимыч налил стакан, выпил и, прямо рукой взяв из блюда капусту, закусил. Затем свернул самокрутку и, открыв отдушину у печки, закурил.

- Вер! А где все-то?

- Где, где? Мишка с Кулиной да Пашкой к Анютке пошли, а Гераська по хозяйству во дворе.

- У нас, мать, с Гераськой штой-то не тово! Я голову-то ломал, а тут по пьяни в гости к Андрей Иванычу, мельнику-то, попал, а Мишка его, сынок, возьми да и подковырни. Дескать, разговоры кругом по приходу идут, ты, Роман Евдокимыч, никак с лесничим породниться хошь. На меня как ушат холодной воды вылили. Вот щенок мохнорылый! А эта рыжая Машка бельмы свои бесстыжие выкатила и оскалилась во всю рожу. Стерва!

Роман Евдокимыч бросил окурок в печку и сел за стол. Налил еще стакан и протянул четверть жене.

- Все, мать! Убирай! Ша!

Жена заулыбалась, она знала: если муж сказал «Ша!», запой кончился. Она подсела к столу, подождала, пока хозяин выпьет и закусит.

- Я-то, Евдокимыч, знаю все. Я уж Гераську вопрошала. Не по себе, грю, сук рубишь. А ему што? Такой же твердолобый, как и ты.

- Да! Дела! – Роман Евдокимыч снова закурил. – Оно, конечно, мать! Породниться с Алексей Абрамычем – честь великая. Дочку его мельком видел. Ягодка, малинка! Но как? Многие туда тропу-то пробить стараются. Исправник и тот со своим сынком-недотепой не прочь породниться. Ладноть! Будем надеяться, што все хорошо будя! Гераська-то упрямый! Да и не урод какой. Кровь с молоком. Будем Господа молить! А если это, мать, случится, многим я в приходе нос-то утру. Узнают еще Роман Евдокимыча. Услышь, Господи, наши молитвы и помоги нам.

Он встал из-за стола, повернулся к образам и истово перекрестился.

- Ладноть, мать! Пойду я полежу. Гераське скажи, пусть баню затоплят. Перед службой-то помыться надоть. Мишке с Кулиной скажи, пущай тож в храм идуть, я с Пашкой побуду. Мне-то в храм с такой рожей никак нельзя – кони засмеются.

Герасим натаскал из колодца воды в баню, принес дров и затопил печь. Достал две пары березовых веников и окунул их в бочку с водой, затем, подумав, сунул в воду еще одну пару. Он знал, что после каждой пьянки отец будет париться люто, не щадя ни себя, ни веников. Подкинув тройку поленьев в печку, достал кисет, свернул самокрутку и закурил. Он устал за эти праздники. Устал не от физической работы, он ее не боялся. Любая работа была в радость. Устал от суеты, от отцовской пьянки. Слава тебе, Господи, что она закончилась. Раза два за Святки Герасиму приходилось притаскивать отца, положив на плечо. Отец кричал, матерился, колотил Герасима кулаками по спине, требуя немедля отпустить его. Но Герасим лишь посмеивался и тащил отца в дом. Здоров был Роман Евдокимыч, ловок на кулак, но из объятий сына вырваться не мог. Однако при всей своей горячности отец был добрейшей души человек. Герасим был благодарен отцу за то, что, в отличие от других мужиков, он никогда не поднял руку на мать, никогда не обозвал ее матерным словом. На бабу руку поднять – себя позором покрыть, говаривал он. За такое отношение жена всегда прощала ему пьяные дебоши, и лучше Евдокимыча для нее никого не было. Многие смеялись над ним, когда он лазил по веревке в колодец, чтоб достать упавшего туда маленького котенка.

- Чево ржете, паскудники? Божья тварь тонула, - он обругал матюками толпившихся зевак и унес трясущегося котенка домой.

Теперь этот котенок вырос в здорового котяру и, когда хозяин был дома, не отходил от него, спал всегда у него в ногах, несмотря, пьяный тот или трезвый. А за свои детские похождения кот получил кличку Нырок.

Приоткрылась дверь, и в предбанник вошел отец. За ним, как тень, прошмыгнул Нырок. Отец поставил принесенную корчагу с брусничным морсом на скамейку и, сняв шапку, уселся сам.

- Топишь? Когда готова-то?

- Да, папаш, еще часик, а то и полтора.

- Ладноть, подождем. Дай-ка, Гераськ, кисет, а то я свой дома оставил.

Он свернул самокрутку, закурил и погладил залезшего к нему на колени Нырка.

- Ты, Гераськ, если што, не обижайсь. Покуролесил я тут чуток, - и он, улыбнувшись, погладил под глазом синяк. – Не со зла все это. Просто душа «куражу» просит. Теперь на недельку придется задержаться с поездкой. Куда я с такой рожей? – и он опять виновато улыбнулся.

Немного помолчав, он поднял голову и глянул в глаза сыну.

- Ты вот што, Гераськ, мне скажи. Мы щас здеся вдвоем, што на душе-то у тя? Штой-то ты не такой? А тут по пьянке дружок твой Мишка у мельника выдал за столом. Это правда, Гераськ?

- Да, папаш! - Герасим, опустив голову, снова начал сворачивать самокрутку.

- Да, сынок! Заковыка! Да ишо какая! Ты знаш, што многим за честь породниться с Алексей Абрамычем? Он, чай, у самой барыни Потошихи в чести ходит, да и доча-то у нево одна. Да в придачу она крестница барыни. Вишь, какой фунт изюму-то вылазит. Вот и ломай тут башку. Одно скажу, Гераськ! Не вздумай заезжать к свому другу Мишке! Боже упаси! Там эта поганка рыжая сама сплетню пустит, што к ней приезжал. Не отмыться потом. Людской рот не оконце в подполе – соломой не заткнешь. Одно могу сказать, што ты дочке лесничева по душе.

- А эт откуда ты, папаш, знашь? – и лицо Герасима покрылось румянцем.

- Не красней, не красней! Ты шо думаешь? Што отец, когда пьет, башка у ево не работает? А кто на днях Ночку запрягал? Да с Колькой Савиновым кататься поехал? А в Шевертнях к вам в санки лесничева сын Митька с сестрой сел да Фиска Рукотова. В Ильичеве в лавке вино, папироски да гостинцы всяки покупали и катались аж до самого Эрликса.

Герасим широко открытыми глазами смотрел на отца.

- Папаш! Откуд ты все знашь-то?

- Откуд, откуд? Чай, башка у меня на плечах, а не кочан капусты. Мне б только в сыскной полиции работать, - и он хлопнул сына по плечу. – Не вешай, Гераськ, нос! Выбрал тропу, топчи ее. Толь надоедливым не будь – таких не любят. Она девка богомольна, вот и ты ходи чаще в церковь. Там я што-нито прикумекаю, чай, мы не последние люди. Да и Господь, я думаю, своей милостью не оставит! Ладноть! Пойду белье принесу да твое захвачу тож. Ты чуток подкинь дровишек - и хорош. Поспела банька-то! Щас всю дурь из себя выбью, - и он, поднявшись, вышел.

 

глава-5

 

Черусти Моск. обл.

© Copyright 2011-2016 Прибужье.рф