Владимир Большаков

 

Глава 3.

 

Выпавший дня за три, до Покрова снег, прочно и основательно лег на землю, заставив всех менять колеса на полозья. Как ни торопил всех Герасим с утра, к началу службы они опоздали. Подъехали к храму, когда служба уже началась. Не найдя свободного места у коновязи, Герасим привязал буланого к церковной ограде, бросив ему охапку сена. В храм приехали только он да брат Михаил с женой и сыном. Мать осталась дома по хозяйству, ожидая гостей,  Роман Евдокимыч после запоя, не хотел показываться  на людях, да вдобавок ко всему, он раз десять во время пьянки ввязывался в драки и сумел получить под глаз внушительный «фингал». Вчера во время расчета с портным и сапожником, обмыл как и положено обнову, но напиваться не стал. Васька и Ванька, были на седьмом небе. Роман Евдокимыч, как и обещал по уговору, переплатил им чуть ни ли вдвое. Да и платить было за что. Одев костюм и оглядывая себя в зеркало, Герасим удивлялся. Вот руки-то, вот руки. Да не каждый мастер в Питере, так может пошить. Пиджак, жилет, брюки сидели на нем без единой складочки. Как будто он был в этом рожден. А когда надел пальто с каракулевым воротником и такую же папаху с черным суконным под цвет пальто верхом, Роман Евдокимыч не выдержал и обняв Ваньку, он прижал его к себе. Ну Ванька, удружил, вот эт удружил. Вовек не забуду. Сапоги тоже были хороши. Чуть великоватые, чтобы можно было одевать с шерстяным носком, с мягкими голенищами. На кожаной подметке, в два ряда сияли золотом шляпки от медных гвоздей. Герасим, одев их, прошелся по дому. Сапоги, ладно сидев на ноге, слегка поскрипывали. Родственники ходили вокруг, разглядывая и ахая. Мать, стряхивая невидимые пылинки с пальто, прижалась к плечу сына. Ну, касатик! Впрям как барин! Хоть щас под венец!

Уже сидя за столом, Ванька, пьяно улыбаясь и прикладывая руки к груди, говорил: мы Роман Евдокимыч, за тебя хоть в огонь, хоть в воду. Не веришь, у Васьки спроси. Ты для нас стараешься, а мы для тебя, в доску расшибемся. Правда, Васьк! Тот молчал и лишь кивал головой.

Герасим подошел к двери храма, снял пуховые перчатки, связанные в подарок снохой Акулиной, папаху и перекрестившись, вошел внутрь. За время своей службы в Питере, он посещал многие храмы. Более величавые, более прекрасные. Там было хорошо. Те же молитвы, тот же запах ладана и горевших свечей. Но там не билось так сердце, как начало биться сейчас. К запаху ладана, свечей, здесь примешивался еще один, объяснить который было невозможно – запах … Родины. И еще одно знал Герасим. Он увидит Зинаиду. Он думал о ней, со дня первой встречи и считал дни до Покрова, зная, что в церкви они встретятся. Купив свечи и расставив их пред иконами за упокой и здравие родных и близких, он начал медленно оглядывать окружающих, протискиваясь потихоньку вперед. Он увидел лесничего, Митьку, а позади их среди девушек стояла она, ошибиться он не мог. Протиснувшись еще, Герасим остановился позади ее. Смутно доходили до сознания слова молитв. Ему не верилось, что она рядом. Стоило только чуть протянуть руку и можно дотронуться до нее. Не утерпев, Герасим дождался, когда перекрестившись, она опустила вниз руку, пальцами дотронулся до ее ладони. Повернув медленно голову, она увидела стоявшего позади Герасима; и даже в церковном полумраке было видно, как вспыхнуло румянцем ее лицо. Он слегка наклонил глову, здороваясь с ней, она в ответ опустила веки глаз, чуть кивнув головой. Так они и стояли рядом всю службу, каждый погрузившись в свои мысли. Когда окончилась служба и начали прикладываться к кресту, Герасим стоял позади Зинаиды. Выйдя из храма, он остановился возле ограды и достав пачку папирос, купленных по случаю праздника, закурил. Из храма выходили люди, с интересом поглядывая на Герасима и перешептываясь меж собой. Наконец, появился лесничий со своим семейством. Митька на правах старого знакомого подошел к Герасиму и поздоровался с ним за руку. Ну, братеч ты мой, тебя и не узнать! Не знавше можно подумать, купчище какой стоит – рассмеялся Алексей Абрамыч, протягивая руку. С праздником тебя, братеч мой. С праздником тебя! А што, Роман Евдокимыча с Верой не видать? Да дома, делов много! Наслышан я, братеч мой, о его делах. Знатно покутил. Кланяйся им, братеч мой! Поклон мол, лесничий передал, а нам ехать пора. Герасим несколько раз встречался с Зинаидой взглядом и его обдавало каким-то теплом.

Уже усевшись в сани и трогаясь от коновязи, Зинаида обернулась. Герасим так и не понял, толи она ему махнула рукой, толи поправила шаль. Дождавшись своих, которые вышли в числе последних из храма, ухватил Пашку вверх, отчего тот визжал от удовольствия, спросил: ты чево, Мишк, так долго? Чево, чево? Дожидался, как батюшка освободится, чтоб пригласить. Он не приедет, ему сегодня еще четыре пары венчать. Да и мельник отказался, говорит гостей целый дом понаехало ко мне мол приезжайте.

В доме было шумно от гостей. Не дав Герасиму раздеться, на шее у него повисла старшая сестра Паша, приехавшая на праздник из Курлово, вместе с мужем. Она весела у него на шее и причитала, потом успокоившись отошла чуть в сторону, оглядывая брата со всех сторон. Эх, Гераська, разнесло-то тебя как за пять лет! Вылитый медведь! Истосковавшись по брату, она за столом уселась рядом с ним. Улучив момент, когда гости наплясавшись, рассаживались за стол – утирав лица кто полотенцем, кто подолом рубахи, Герасим, кивнув Сергею Басову, вышел на гумно. Слышь, Сергунь - затягиваясь дымом самокрутки и поправляя сползавший с плеч Мишкин полушубок, тихо произнес он, - Не могу больше! Вино, гости, все лезут целоваться, обниматься – глаза не глядят. И папаша… говорил все - опять напился. Прошлый-то раз, когда отец Михаил да учитель были, их хоть стеснялся, а щас… море по колено. Опять гляди разбуянится. Хоть беги из дома. Терпи, Гераськ! Он, чай родитель! Побуянит и успокоится. Он, дядька-то Роман, добрый. Ты мне вот что скажи – чего это ты так седни у церкви, с лесничим судачил? Герасим замялся. Да он меня с Ильичево подвозил, вот и спросил как дела. Ой, Гераськ! Мне то уж не болтай. Щас вон весь румянцем покрылся. А когда с лесничим говаривал, как начищенный самовар сиял – и Серега расхохотался. Ты это ты мне Гераськ, не заливай и так все ясно. А я-то сперва в церкви не понял, почему это Гераська среди шевертенских стоит. А потом… дошло. Лицо Герасима вспыхнуло с такой силой, что казалось, дотронься до него самокруткой и можно прикурить. Ладно, Гераськ! Ты - мой друг и ты меня знаешь. Сколь так мы друг другу доверяли, одно вот скажу. Не по себе ты наверное, сук рубишь. Там и мельник, Андрей Иваныч, мечтает с лесничим породниться, Мишка-то все еще не женат. Да и сам пристав, не прочь Зинку-то, за своего недотепу сынка взять. А лесничий-то посмеивается. Алексей-то Абрамыч, мужик-то умный. Никому и не да, и не нет. Зинка-то одна из первых красавиц и невест в приходе. Искал бы что попроще. Герасим бросил окурок и затоптал его ногой. Знаешь Сергунь, как увидел ее, когда меня от Ильичево подвозили и все. Понимаю, Грераськ. Берегут ее сильно. Чай, четыре брата у нее. А там – Бог знает, мож что и выгорит. Роман-то Евдокимыч не из последних людей в приходе. Уважаем. Да, вот еще что! Я седня в церкви видел, как Нюрка рыжая на тя глядела. Так взглядом-бы и съела всего. Остерегайся, Гераськ. Я уже женатый и житейского опыта у меня поболе. Постарайся не заезжать к мельнику и с Мишкой пока не якшись. Выплеснут ушат помоев – поди потом отмойся. А на меня  - располагай, я за тебя хоть в огонь, хоть в воду. Да и на поседелки, если надо будет в Шевертни с тобой съезжу. Объяснюсь как-нито с женой. Одному-то тебе не резон. Там парни буйные, подраться любят. Хоть и здоров ты, а мало ли что. Ну  ладно! Пошли в дом, а то озяб чево-то. Гости наверное, уже нас чухнулись, скажут еще пропали где-то.

Проснувшись рано утром, Герасим прошел на кухню, где у печки уже хлопотала мать. Проснулся, касатик? Давай, иди к рукомойнику, да за стол садись. Угощу тебя. Ватрушки с творогом седня удались. Мамаш, а где все-то? Где-где! Акулина коров доит, Мишка потягивается еще после вчерашнего, а сам, еще час назад как слягнул. Стакан пропустил и понесло окаянного по деревне, людей будоражит. Измучилась я с ним, сынок. Черезвый – ангел, а как выпьет, чёрту подобный. Щас опять гостей полон дом натащит. Уговору никакого нет. Измучилась я, за жизнь-то -    и мать фартуком вытерла глаза. Ладно, мамаша! Чего уж делать-то с ним. Я вот всего две недели дома и то уж устал и от гостей, и от вина. Я вот что надумал: пойду-ка я на лыжах пробегусь, ружье возьму. Может быть, Бог даст, принесу чего, да и за одно ветеря на язах проверю. Должон взять рыбки, неделю уж не проверяли. Да в чем пойдешь-то, касатик, полушубок еще не сшили, а остальное все мало? Ничего, шинель надену. Мороза сильного нет, да и в мороз–то в ней не зябко. Сукно-то толстое. За одно и берданку проверю, как бьет. Папаша сильно ее расхваливал. Увидев Герасима, выходящего на гумно с лыжами и ружьем, собака взвыла. Полугончая-полудворняжка Надежа – была мастером своего дела. Она доставала с воды убитых уток, поднимала тетеревов, гоняла зайцев и лис, а в случае чего могла идти и по крупному зверю. Ну и что? Засиделась? Всем не до тебя, ну давай матушка, разомнись. Гавкнув пару раз, Надежа подпрыгнув, хотела лизнуть хозяина в лицо и бросилась в сторону березняка. Герасим встал на лыжи, заткнув, чтоб не мешались на ходу полы шинели и вскинув берданку на плечо, пошел со двора. Снег был не глубокий. Затяжная осень в этом году, не дала Покрову одарить людей большим снегом. Солнце, едва начало подниматься над березняком. Осевший на деревьях и кустах иней разрисовал их так, что дух захватывало от восхищения. Где-то недалеко заголосила Надежа. Герасим на минуту остановился, прислушиваясь к лаю собаки. Ну, началась потеха, косого подняла, улыбнувшись подумал он и начал забирать левее, чтобы выйти к озеру. Душенька пела. Добежав до Липовицы, он оглянулся на деревню. Из печных труб подмылся белый, как пар, дым. Он прямыми столбами уходил вверх и казалось, что небо не падает на землю только потому, что держится на этих сказочных столбах. А левее – горел под солнечными лучами ,золотом куполов и крестов, храм в Полищах. Поднявшись на бугор, Герасим решил покурить. Это место всегда вызывало восторг и удивление у людей. Только здесь, на бугре, рос можжевельник, который достигал высоты трех-четырех метров и никто не мог пояснить это чудо. Вот и сейчас можжевельник, укутавшись в иней, вызывал неописуемый восторг. Ниже, огибая бугор, текла тянувшись из Мизиновских болот, речка. Она текла как в туннеле. Росшая по обеим берегам калина, верхушками сплеталась так, что летом с бугра не видно было воды.

Жители окрестных деревень с первыми заморозками, приезжали на подводах заготавливать ягоды на зиму. И сколь ее не рвали, она не убывала. Вот и сейчас, средь снега и одевшихся в иней деревьев, она горела кровянистыми каплями. Над всем этим чудом летали стаи птиц. Дрозды, сойки, синицы лакомились чудо-ягодой и щебетаньем благодарили Господа, за такое обилие корма.

Затянувшись дымом, Герасим увидел приближавшегося со стороны деревни Мокрое, лыжника. Вглядевшись, он признал, он признал в лыжнике Семена Кондратьева – молодого, чуть постарше Герасима мужика, заядлого рыбака и охотника.

А я смотрю издали, что эт за столб средь кустов дым пускает? Потом ближе-ближе. Да эт, видать Гераське дома не сидится. По шинели признал – засмеялся Семен и они обнялись. Не твоя там краля по кустам зайцев шерстит? Твоя? Эт хорошо – проговорил он и полез в карман за кисетом. А мне тож не сидится дома-то. Дай думаю в честь праздника пробегусь, посмотрю как там на реке-то. Красотища. А ты чево, Гераська, ветеря проверить? Да и ветеря надоть, а может чево еще и «на мушку» сядет. Давай, Гераськ, озеро по тюрвищенской дороге обойдем. Я вчерась там в березняке косачей видал. Большая стая, штук полста. Вдвоем-то сподручней. Ты – с одной стороны, я – с другой. Тебе-то хорошо с такой штукой – любовно глядя на «берданку» произнес он. А я все никак себе такую не огорюю. Все никак не хватат. С «шомполкой» все хожу. Пройдя с пол-версты по дороге, они свернули вправо и разделились, огибая березняк. Герасим шел медленно, внимательно оглядываясь по сторонам и держа «бердянку» в руке. Лед уже плотно сковал озеро и сейчас в местах, не прикрытых снегом, он сверкал под лучами солнца, как рассыпанные из мешка драгоценные каменья. С той стороны, куда ушел Семен, почти один за другим, ударили два выстрела. Герасим увидел, как с той стороны, откуда они прозвучали, прямо на него шла огромная стая тетеревов. Дождавшись, пока они окажутся над ним, он вскинул «берданку» к плечу. Пока испуганные выстрелом птицы начали сворачивать в сторону и набирать высоту, он успел передернуть затвор и сделать еще выстрел. Издали он увидел стоявшего на Мысу, Семена. Тот орудуя шомполом, заряжал ружье. Вот видишь, Гераськ, ноги зря не били. По парочке косачей добыли. Давай обкурим такое дело. Ты щас куда? Домой? Да не, рано еще! Хотел к Цыганскому омуту пройти. Глянуть там што. Гераська, не дури! Лед обманет. Вона, сам глянь – и махнул рукой в сторону вытекавшей из озера речки. Там у кустов на быстринке поблескивала вода – промоина. Ухнешься – и поминай, как звали. Пока Крещенье морозом не обдаст, на Цыганский лучше не соваться. Как после Крещенья начнут  сено с Долгих лугов вывозить, тогда можно и то с оглядкой. А щас – не дури. Пойдем лучше назад на Коровцы. Ветеря проверишь и я на Логовнице свои гляну. Да! Пожалуй, Семен, ты прав. Давай докурим и пойдем. Идти по своему следу было намного легче. Они спустились к езу. Скинув лыжи, Герасим осторожно по бревну и держась за частокол еза, дошел до середины. Колом разбил тонкий ледок, подняв и отставив в сторону плетеную решетку, он достав ветерь, так же осторожно вернулся на берег. Открыв на ветере оконце, высыпал содержимое на снег. Жить можно, Гераськ! Семен с улыбкой разглядывал улов: с полпуда вьюнов и четыре щуки. Вьюны извивались на снегу все медленнее и медленнее, пока не застыли. Семен! Бери сколь надо! Да ты что, рехнулся? Я сейчас свои подыму; там тож, чай Бог послал. Давай лучше помогу в мешок побросать; вдвоем-то сподручней. Поставив ветерь на место, они закурили. Как бьет, Гераськ? Семен взял «берданку» в руки, с удовольствием оглядывая ее. Да как сказать, Сеньк. Первый раз с ней. Саженей с двадцати стрелял – оба наповал. А дальше – видно будет. Ну ладно Гераськ! Давай! Будет время – заходь, по чарке выпьем – и Семен пошел в сторону Логовницы. Подняв еще пару ветерей и выбрав из них рыбу, Герасим направился к дому. Более двух пудов рыбы и пара косачей за плечами, давали о себе знать. Но душа пела и ликовала. Раза два он останавливался и садясь на мешок, перекуривал. Усталости не было. Просто хотелось поседеть одному, подышать полной грудью пьянящим воздухом и помечтать. Не хотелось идти в дом, слушать пьяные голоса гостей, смотреть как куражится отец. Думая о Зинаиде, он мечтал увидеть ее, и по всем подсчетам выходило, что увидит ее не раньше чем через пару недель в церкви, на праздник иконы Иверской Божьей Матери.

Роман Евдокимыч, гуливанил еще три дня, затем проснувшись на четвертый день, хватанул стакан водки и объявил всем своим – все хватит, а то можно все прогулять, что нажито! Помощников полдеревни наберется. Заставил Михаила топить баню, а жену достать брусничного морса и рассола. После каждой пьянки Роман Евдокимыч парился люто - до умопомрачения. Вот и теперь он без жалости хлестал себя вениками, выбивая из них листья, словно мстил им за очередной загул. С диким ревом выскакивал нагишом и бросался в снег, катался по нему и снова заскочив в баню, хватался за веники. Исколотив две пары веников, он вылил на себя ушат ледяной воды и еле добравшись до дому, бухнулся без сил на лавку. Отдышавшись и отлежавшись, сидя у самовара прямо в исподнем, пил чашку за чашкой и ругался на весь белый свет. Лодыри! Сволочи! Работать не хочут! Как волки ждут, когда Роман Евдокимычу вожжа под хвост попадет. Доберусь я до всех, видит Бог доберусь! Отведают мово кнута. Пару дней он бесцельно шастал по дому и двору, всех поучая, а на третий день послал Мишку за зятьями. Когда все собрались и уселись за столом у самовара, Роман Евдокимыч, хмуро поглядывая на всех и прихлебывая чай из блюдца, не выдержал. Поднявшись из-за стола и прохаживаясь взад-вперед по избе, что-то обдумывал, почесывая затылок. Ну, туды-т вашу мать! Так и будем как сычи сидеть? Как дальше-то? Я думаю, погуляли и будя. Пора делом заниматься. А если будем пузо чесать, да у юбок сидеть, переезжать всем на Вшиву горку придется. И так почти месяц дурака валяем. Все, хватит. Послезавтра - в путь. Поедем на пяти лошадях. Сено и овес с собой возьмем, неча деньгой сорить. Гераська остается дома за хозяина. Пока снега мало доаконюшня будет пуста, навоз на поле вывезет. Да и коровник не мешало бы почистить. Зима долга, натопчут навозу-то еще до весны. Пока в извозе будем, може Гераське тулуп с полушубком дошьют, да валенки скатают. Но хошь не хошь, но одного мужика-то на три дома, нам оставлять надоть. Без мужицкого досмотру не гоже. До Рождества надоть сколько можно деньгу зашибить. А как Гераське все пошьют, со мной будет ездить. Надо мне замену готовить. У него хватка хозяйска есть и башка работает. А вам только на подхвате быть – поглядев на зятьев и Мишку произнес он и присел к самовару. А на Святках с Гераськой в Гусь к Мальцовым сьездим. Поглядим каки так подряды. Хорошо бы посуду возить. Хоть за бой высчитывают, зато деньга. А поташ  аль соду – лошадей гробить. Посмотрим, може чево Господь и пошлет. Да и дорога до Нечаевской хороша, можноть и в распутицу возить. А от Тасинского до Черустей – всю весну дома сиди, пока топи не подсохнут. Никак все Памфилов насыпь не закончит. Ну ладноть, он поднялся из—за стола, зажег лампадку пред образами и начал читать молитву. Все истово молились, крестясь и опускаясь на колени, прося у Господа защиты.

Герасим остался за хозяина. Дел было невпроворот. Истосковавшись по крестьянской работе, хватался с радостью за все. Пашка, сперва дичившись дяди, теперь не отходил от него ни на шаг. Как только Герасим садился перекурить, он тут же лез к нему на колени, чтобы улучив момент, украдкой дернуть дядьку за усы. Герасим, притворно охая, хватал племянника в охапку и начинал целовать, покалывая усами. Пашка заливался счастливым смехом, повизгивая от восторга и радости. Акулина с улыбкой наблюдала за происходящим. Пашка! Оставь дядьку в покое! Марш домой! Делая строгое лицо, говорила она. Ничего Акулина, пусть рядом будет, он мне в радость. Выходила мать, потихоньку вставала в сторонке, любуясь сыном. Касатик, да куда ж ты по стольку берешь, вилы аж трещат. Оделся бы, прохватит еще, да не с покрытой головой. Совсем разум потерял. «Двухметровый» касатик, втыкал вилы в навоз, отчего от его рубахи валил пар. Ничего, мамаш. За работой не зябко. Ден через пять привезли наконец полушубок и тулуп. Все оказалось в пору, а через день появились две пары валенок. Насучив вечером дратвы и придвинув поближе лампу, сел пришивать к валенкам кожаные задники и найдя старые голенища от валенок, вырезал из них подошвы. Зашедшие после дневных забот покоротать вечерок, Серега Басов и Ленька Пухов наблюдали, как ловко Герасим орудует шилом и иголками. Ленька, не выдержав, засмеялся. Ты, Гераська, как заправский сапожник. Тот отложил валенок в сторону и полез за кисетом. Служба-то она многому учит, конечно если сам захочешь. Слышь, Гераськ? Серега внимательно глянул на друга. А правда бают, что ты царя видел? Гераська затянулся самокруткой и лицо его стало серьезно. Правда, Сергунь и не раз. Наш-то полк хозяйственны работы и в Питере, и в Царском Селе исполняли. К охране-то нас не допускали, там лейб-гвардейцы, а снег чисть да дрова готовить – это мы. Многих я видел и Петра Аркадича Столыпина, и Григория Ефимыча Распутина и министров разных. Гераськ, а какой он царь-то? Да не знаю, как и сказать. Когда в парадном мундире да при орденах – глядеть боязно, во рту пересыхает. А когда рано утром гулять выходит в солдатской шинели, али дрова попилить – простой, как все мы. Ленька засмеялся. Ты, Гераська ври, да меру знай. Царь - дрова пилить! Тут уж ты загнул. Герасим вспыхнул. Знаешь Леньк, воля твоя, хошь верь - хошь нет. Мне с ним пилить не доводилось. А унтер наш пилил, Государь ему еще рубь серебряный подарил. Унтер дырочку проделал и на гайтане вместе с крестом носил. И еще говорил, что когда государь пилил, расспрашивал: откуда – мол, долго ль еще служить, не обижают ли офицера. А унтер – человек уважаемый. Ничего лишнего не скажет. Вот так-то! Дела… - задумчиво произнес Сергей. А вот Николай Чвыкан – ты, Гераськ, его должен помнить, он у нас после пятова года поселился в деревне, - за им еще пристав до сих пор приглядыват; говаривал, что Царь – кровопийца и «плуататор» какой-то. Меньше всех слушать надо. А этих «чвыканов» и в Питере навалом. Работать – кол в спине, а есть – повкусней хотят, вот и бунтуют. Эт лодыри все. Мужику аль мастеровому неколи этой глупостью займаться, политикой-то. А встрену при случае Чвыкана, за загривок подыму и потрясу, штоб мозги на место встали. Герасим поднялся. Ну, ладноть, поздно уж, на покой пора. А о Государе, други мои, не нам судить. Господь покажет! Он, чай, Помазанник Божий!

Средь множества дел Герасим находил время бегать и на реку. Его не могли остановить ни сильный мороз, ни ветер с поземкой. Он отходил там душой после солдатской казармы, мечтал о будущем. Здесь на природе, никто не мог помешать его мыслям. Возвращаясь с реки после обильно выпавшего снега, он забрал чуть левее, чтобы какой-то кусок пути пройти по дороге, а не тонуть по колено в снегу. Надежа бежала рядом. С утра она пробовала гонять, но утонув в снегу по самые уши, повизжав от обиды, отказалась от этой затеи и всю дорогу бежала по лыжне, виновато поглядывая на хозяина. Несмотря на мороз, Герасим шел в расстегнутом полушубке, то и дело вытирая потное лицо. Он ругал себя, что не успел до снега перевезти стог и ввалить сено на сеновал и теперь к стогу придется наминать дорогу. Навстречу показалась запряженная в кошевку лошадь. Еще издали возница замахал рукой и заулыбался. Это был Митька. Поравнявшись с Герасимом, лошадь остановилась. В задке, завернувшись в тулуп, сидел лесничий. После первого знакомства, когда Герасим оговорил Митьку и тот не мог найти для обращения слово, теперь нашел выход. Романычу! – спрыгивая с козел и протягивая руку проговорил он. Откинув полы тулупа и покряхтывая поднялся и лесничий. Алексей Абрамычу нижайший! – сняв папаху, учтиво поклонился Герасим. А, Гераська! Будь здоров, братеч мой! Хорош! Хорош - поглядывая на Герасима, засмеялся он. – Морозище вон какой, а ты весь нараспашку. Волосья-то вон, братеч мой, на груди и то инеем покрылись. Смотри, простынешь еще, братец мой! С реки, гляжу? Эт хорошо! А мы к барыне ездили; надо отчитаться – што и как, а до реки – время не хватает. Да и не особый я ходок-то, братеч мой, на реку, А рыбки в охотку хорошо! Герасим поднял мешок и бросил в кошевку. В подарок, Алексей Абрамыч! – и сверху на мешок положил тетерева. Да ты што, братеч мой! Сдурел? Да тут пуда два, а то и поболе! Ничево! Вам в охотку ущицы похлебать, да и мне не тащить. Вьюны там и беленька есть: щучки, окунья, ершики. А я завтрева еще принесу. Маменька-то мелочь на корм сушит. Ну спасибо, братеч мой, удружил. За Алексей Абрамычем не пропадет! Даст Бог и я чем ни то удружу. Он забрался в кошевку и махнул на прощанье рукой.

Через день, после большой Родительской субботы, которая отмечалась спустя два дня от праздника иконы Иверской Божьей матери, Герасим отдыхая после дневных забот, сидел у печки, покуривая самокрутку и пуская дым в открытую отдушину. Оба праздника он был в церкви. Исповедовался, причастился. И оба раза он виделся с Зинаидой. А на Родительскую, даже перемолвился с ней несколькими словами. А сегодня все-таки перевез сено. Перевез в одиночку, никого не напрягая. Сперва с утра раз пять прошел пеши, утопая чуть ли не по пояс в снегу, до стога и назад, уминая снег. Затем с Зорькой, без саней - держа ее в поводу. И лишь после этого, отдохнув сам и дав отдохнуть лошади, запряг ее в сани. Да и стог перевез за три раза, жалея Зорьку. Герасим бросал вилами сено в проем сеновала, которое там принимала радостная Акулина. Сеновал был почти пустой. Лишь в сумерках Герасим выпряг взмыленную и тяжело дышавшую лошадь, покормил и напоил ее. Заодно вспомнил, что и у самого с самого утра маковой росинки во рту не было. И вот сейчас, довольный собой, он, покуривая, строил планы на завтрашний день, что еще нужно сделать. А делов было много. Сзади подошла мать и обняв Герасима за шею, прижала голову к своей груди. Што касатик, намаялся за день-то деньской? Отдыхай, милай! Сено-то оно толь лишь в руке легкое. А стог-то еле ворочишь, спина-то загудёт. Я вот што касатик, хотела спросить тя, пока Кулина с коровами возится. Мне Анютка с Машей сказывали, а на Родительску сама воочию убедилась. Чевой-то ты на службе в храме околь шевертинских девок крутишься? Уж не на лесничеву дочку глаз положил? Охлонись, касатик! Не пара она те! Там, знаешь, каки женихи-то тропу к лесничеву дому бьют? Конешно, дочка у лесничева хороша: и работяща, и не гуляща. После смерти матери вон како хозяйство вдвоем с теткой тянут! Лексей-то Абрамыч – лесничий, чуть не барин. А мы кто? Хоть и не последни люди в приходе, а все един – крестьяне. Подумай, касатик! Мать те добра желат. Герасим повернулся к матери и внимательно посмотрел ей в глаза. Знаешь, мамаша - тебе единственной скажу. Люблю я ее! С первово раза как увидел, когда они меня с Ильичева подвозили, в душу она мне запала. И никому я ее не отдам! На што угодно пойду, ты меня знаешь. Знаю, знаю касатик! Такой же твердолобый, как отец. Хоть кол на голове теши. Господь те на помощь, касатик! Я за тя - у Бога просить буду! – и она, подойдя к образам, перекрестилась.

Выпавший дня за три до Покрова снег, прочно и основательно лег на землю, заставив всех менять колеса на полозья. Как ни торопил всех Герасим с утра, к началу службы они опоздали. Подъехали к храму, когда служба уже началась. Не найдя свободного места у коновязи, Герасим привязал буланого к церковной ограде, бросив ему охапку сена. В храм приехали только он да брат Михаил с женой и сыном. Мать осталась дома по хозяйству, ожидая гостей, да и Роман Евдокимыч после запоя не хотел показываться  на людях, да вдобавок ко всему он раз десять во время пьянки ввязывался в драки и сумел получить под глаз внушительный «фингал». Вчера во время расчета с портным и сапожником обмыл как и положено обнову, но напиваться не стал. Васька и Ванька были на седьмом небе. Роман Евдокимыч, как и обещал по уговору переплатил им чуть ни ли вдвое. Да и платить было за что. Одев костюм и оглядывая себя в зеркало, Герасим удивлялся. Вот руки-то, вот руки. Да не каждый мастер в Питере так может пошить. Пиджак, жилет, брюки сидели на нем без единой складочки. Как будто он был в этом рожден. А когда надел пальто с каракулевым воротником и такую же папаху с черным суконным под цвет пальто верхом Роман Евдомимыч не выдержал и обняв Ваньку, он прижал его к себе. Ну, Ванька, удружил, вот эт удружил. Вовек не забуду. Сапоги тоже были хороши. Чуть великоватые, чтобы можно было одевать с шерстяным носком, с мягкими голенищами на кожаной подметке, в два ряда сияли золотом шляпки от медных гвоздей. Герасим, одев их, прошелся по дому. Сапоги, ладно сидев на ноге, слегка поскрипывали. Родственники ходили вокруг, разглядывая и ахая. Мать, стряхивая невидимые пылинки с пальто, прижалась к плечу сына. Ну, касатик! Впрям как барин! Хоть щас под венец!

         Уже сидя за столом, Ванька, пьяно улыбаясь и прикладывая руки к груди, говорил: мы Роман Евдокимыч, за тебя хоть в огонь, хоть в воду. Не веришь, у Васьки спроси. Ты для нас стараешься, а мы для тебя, в доску расшибемся. Правда, Васьк! Тот молчал и лишь кивал головой.

         Герасим подошел к двери храма, снял пуховые перчатки, связанные в подарок снохой Акулиной, папаху и, перекрестившись, вошел внутрь. За время своей службы в Питере он посещал многие храмы. Более величавые, более прекрасные. Там было хорошо. Те же молитвы, тот же запах ладана и горевших свечей. Но там не билось так сердце, как начало биться сейчас. К запаху ладана свечей здесь примешивался еще один, объяснить который было невозможно – запах … Родины. И еще одно знал Герасим. Он увидит Зинаиду. Он думал о ней со дня первой встречи и считал дни до Покрова, зная, что в церкви они встретятся. Купив свечи и расставив их пред иконами за упокой и здравие родных и близких, он начал медленно оглядывать окружающих, протискиваясь потихоньку вперед. Он увидел лесничего, Митьку, а позади их среди девушек стояла она, ошибиться он не мог. Протиснувшись еще, Герасим остановился позади ее. Смутно доходили до сознания слова молитв. Ему не верилось, что она рядом. Стоило только чуть протянуть руку, и можно дотронуться до нее. Не утерпев, Герасим дождался, когда она, перекрестившись, она опустила вниз руку, пальцами дотронулся до ее ладони. Повернув медленно голову, она увидела стоявшего позади Герасима; и даже в церковном полумраке было видно, как вспыхнуло румянцем ее лицо. Он слегка наклонил глову, здороваясь с ней, она в ответ опустила веки глаз, чуть кивнув головой. Так они и стояли рядом всю службу, каждый погрузившись в свои мысли. Когда окончилась служба и начали прикладываться к кресту, Герасим стоял позади Зинаиды. Выйдя из храма он остановился возле ограды, и, достав пачку папирос, купленных по случаю праздника, закурил. Из храма выходили люди, с интересом поглядывая на Герасима и перешептываясь меж собой. Наконец, появился лесничий со своим семейством. Митька на правах старого знакомого подошел к Герасиму и поздоровался с ним за руку. Ну, братец ты мой, тебя и не узнать! Не знавше можно подумать, купчище какой стоит – рассмеялся Алексей Абрамыч, протягивая руку. С праздником тебя, братец мой. С праздником тебя! а што, Роман Евдокимыча, с Верой не видать? Да дома, делов много! Наслышан я, братец мой, о его делах. Знатно покутил. Кланяйся им, братец мой! Поклон мол, лесничий передал, а нам ехать пора. Герасим несклько раз встречался с Зинаидой и его обдавало каким-то теплом.

Уже усевшись в сани и трогаясь с коновязи, Зинаида обернулась. Герасим так и не понял, толи она ему махнула ему рукой, толи поправила шаль. Дождавшись своих, которые вышли в числе последних из храма, ухватил Пашку вверх, отчего тот визжал от удовольствия, спросил: ты чего, Мишк, так долко? Чего, чего? Дожидался, как батюшка освободится, чтоб пригласить, но он не приедет, ему сегодня еще четыре пары венчать. Да и мельник отказался, говорит гостей целый дом понаехало, ко мне, мол, приезжайте.

         В доме было шумно от гостей. Не дав Герасиму раздеться, на шее у него повисла старшая сестра Паша, приехавшая на праздник из Курлово вместе с мужем. Она весела у него на шее и причитала, потом, успокоившись, отошла чуть в сторону, оглядывая брата со всех сторон. Эх, Гераська, разнесло-то тебя как за пять лет! Вылитый медведь! Истосковавшись по брату, она за столом уселась рядом с ним. Улучив момент, когда гости, наплясавшись, рассаживались за стол, утирав лица кто полотенцем, кто подолом рубахи. Герасим, кивнув Сергею Басову, вышел на гумно. Слышь, Сергунь, - затягиваясь дымом самокрутки и поправляя сползавший с плеч Мишкин полушубок, тихо произнес он, - Не могу больше! Вино, гости, все лезут целоваться, обниматься – глаза не глядят. И папаша… говорил, все - опять напился. Пошлый-то раз, когда отец Михаил да учитель были, их хоть стеснялся, а щас… море по колено. Опять гляди разбуянится. Хоть беги из дома. Терпи, Гераськ! Он, чай, родитель! Побуянит и успокоится. Он, дядька-то Роман, добрый. Ты мне вот что скажи – чего это ты так седни у церкви с лесничим судачил? Герасим замялся. Да он меня с Ильичево подвозил, вот и спросил как дела. Ой, Гераськ! Мне то уж не болтай. Щас вон весь румянцем покрылся. А когда с лесничим говаривал, как начищенный самовар сиял – и Серега расхохотался. Ты это, ты мне Гераськ, не докай, и так все ясно. А я-то сперва в церкви не понял, почему это Гераська среди шевертенских стоит. А потом… дошло. Лицо Герасима вспыхнуло с такой силой, что казалось, дотронься до него самокруткой, и можно прикурить. Ладно, Гераськ! Ты - мой друг, и ты меня знаешь. Сколь так мы друг другу доверяли, дно вот скажу. Не по себе ты, наверное, сук рубишь. Там и мельник, Андрей Иваныч, мечтает с лесничим породниться, Мишка-то все еще не женат. Да и сам пристав не прочь Зинку-то за своего недотепу сынка взять. А лесничий-то посмеивается. Алексекй-то Абрамыч, мужик-то умный. Никому и не да, и не нет. Зинка-то одна из первых красавиц и невест в приходе. Искал бы что попроще. Герасим бросил окурок и затоптал его ногой. Знаешь, Сергунь, как увидел ее, когда меня от Ильичево подвозили и все. Понимаю, Грераськ. Берегут ее сильно. Чай, четыре брата у нее. А там – Бог знает, мож что и выгорит. Роман-то Евдокимыч не из последних людей в приходе. Уважаем. Да, вот еще что! Я седня в церкви видел, как Нюрка рыжая на тя глядела. Так взглядом-бы и съела всего. Остерегайся, Гераськ. Я уже женатый и житейского опыта у меня поболе. Постарайся не заезжать к мельнику и с Мишкой пока не якшись. Выплеснут ушат помоев – поди потом отмойся. А на меня  - располагай, я за тебя хоть в огонь, хоть в воду. Да и на поседелки, если надо будет в Шевертни с тобой съезжу. Объяснюсь как-нито с женой. Одному-то тебе не резон. Там парни буйные, подраться любят. Хоть и здоров ты, а малость что. Ну и ладно! Пошли в дом, а то озяб чего-то. Гости, наверное, уже нас чухнулись, скажут еще пропали где-то.

Проснгувшись рано утром, Герасим прошел на кухню, где у печки уже хлопотала мать. Проснулся, касатик? Давай. Иди к рукомойнику, да за стол садись. Угощу тебя. Ватрушки с творогом седня удались. Мамаш, а где все-то? Где-где! Акулина коров доит, Мишка потягивается еще после вчерашнего. А сам, еще час назад как слягнул. Стакан пропустил и понесло окаянного по деревне, людей будоражит. Измучилась я с ним, сынок. Че, резвый – ангел, а как выпьет, чёрту подобный. Щас опять гостей полон дом натащит. Уговору никакого нет. Измучилась я, за жизнь-то, и мать фартуком вытерла глаза. Ладно, мамаша! Чего уж сделать-то с ним. Я вот всего две недели дома и то уж устал и от гостей и от вина. Я вот что надумал: пойду-ка я на лыжах пробегусь, ружье возьму, может быть, Бог даст, принесу, да и за одно ветеря на язах проверю. Должны рыбки, неделю уж не проверяли. Да в чем пойдешь-то, Касатик, полушубок еще не сшили, а остальное еще мало? Ничего, шинель надену. Мороза сильного нет, да и в мороз–то в ней не зябко. Сукно-то толстое. За одно и берданку проверю, как бьет. А уж папаша сильно ее сильно расхваливал. Увидев Герасима, выходящего на гумно с лыжами и ружьем, собака взвыла. Полугончая-полудворняжка Надежа – была мастером своего дела. Она доставала с воды убитых уток, поднимала тетеревов, гоняла зайцев и лис, а в случае чего могла идти и по крупному зверю. Ну и что? Засиделась? Всем не до тебя, ну давай матушка, разомнись. Гавкнув пару раз, Надежа, подпрыгнув, хотела лизнуть хозяина в лицо, бросилась в сторону березняка. Герасим встал на лыжи, заткнув, чтоб не мешались на ходу полы шинели, и вскинув берданку на плечо, пошел со двора. Снег был не глубокий. Затяжная осень в этом году не дала Покрову одарить людей большим снегом. Солнце, едва начало подниматься над березняком. Осевший на деревьях и кустах иней разрисовал их так, что дух захватывало от восхищения. Где-то недалеко заголосила Надежа. Герасим на минуту остановился, прислушиваясь к лаю собаки. Ну, началась потеках, косого подняла, улыбнувшись, подумал он и начал забирать левее, чтобы выйти к озеру. Душенька пела. Добежав до Липовицы, он оглянулся на деревню. Из печных труб подмылся белый, как пар, дым. Он прямыми столбами уходил вверх и казалось, что небо не падает на землю только потому, что держится на этих сказочных столбах. А левее – горел под солнечными лучами золотом куполов и крестов храм в Полищах. Поднявшись на бугор, Герасим решил покурить. Это место всегда вызывало восторг и удивление у людей. Только здесь, на бугре, рос можжевельник, который достигал высоты трех-четырех метров и никто пояснить это чудо. Вот и сейчас можжевельник, укутавшись в иней, вызывал неописуемый восторг. Ниже, огибая бугор, текла, тянувшись из Мизиновских болот, речка. Она текла как в туннеле. Росшая по обеим берегам калина, верхушками сплеталась так, что летом с бугра не видно было воды.

Жители окрестных деревень с первыми заморозками приезжали на подводах заготавливать ягоды на зиму. И сколь ее не рвали, она не убывала. Вот и сейчас, средь снега и одевшихся в иней деревьев, она горела кровянистыми каплями. Над всем этим чудом слетались стаи птиц. Дрозды, сойки, синицы лакомились чудо-ягодой и щебетаньем благодарили Господа за такое обилие корма.

Затянувшись дымом, Герасим увидел приближавшегося со стороны деревни Мокры лыжника. Вглядевшись, он признал, он признал в лыжнике Семена Кондратьева – молодого, чуть постарше Герасима мужика, заядлого рыбака и охотника.

А я смотрю издали, что эт за столб средь кустов дым пускает? Потом ближе-ближе. Да эт, видать, Гераське дома не сидится. По шинели признал – нездорово засмеялся Семен, и они обнялись. Не твоя там краля по кустам зайцев шерстит? Твоя? Эт хорошо – проговорил он и полез в карман за кисетом. А мне тож не сидится дома-то. Дай, думаю, в честь праздника пробегусь, посмотрю как там на реке-то. Красотища. А ты чево, Гераська, ветеря проверить? Да и ветеря надоть, а может чево еще и «на мушку» сядет. Давай, Гераськ, озеро по тюрвищенской дороге обойдем. Я вчерась там в березняке косачей видал. Большая стая, штук полста. Вдвоем-то сподручней. Ты – с одной стороны, я – с другой. Тебе-то хорошо с такой штукой – любовно глядя на «берданку» произнес он. А я все никак себе такую не огорюю. Все никак не хватат. С «шомполкой» все хожу. Пройдя с пол-версты по дороге, они свернули вправо и разделились, огибая березняк. Герасим шел медленно, внимательно оглядываясь по сторонам и держа «бердянку» в руке. Лед уже плотно сковал озеро и сейчас в местах, не прикрытых снегом, он сверкал под лучами солнца, как рассыпанные из мешка драгоценные каменья. С той стороны, куда ушел Семен, почти один за другим, ударили два выстрела. Герасим увидел, как с той стороны, откуда они прозвучали, прямо на него шла огромная стая тетеревов. Дождавшись пока они окажутся над ним, он вскинул «берданку» к плечу. Пока испуганные выстрелом птицы начали сворачивать в сторону и набирать высоту, он успел передернуть затвор и сделать еще выстрел. Еще издали он увидел стоявшего на Мысу Семена. Тот, орудуя шомполом, заряжал. Вот видишь, Гераськ, ноги зря не били. По парочке косачей добыли. Давай обкурим такое дело. Ты щас куда? Домой? Да не, рано еще! Хотел к Цыганскому омуту пройти. Глянуть там што. Гераська, не дури! Лед обманет. Вона, сам глянь – и махнул рукой в сторону вытекавшей из озера речки. Там у кустов на быстринке поблескивала вода – промоина. Ужнешься – и поминай, как звали. Пока Крещенье морозом не обдаст, на Цыганский лучше не соваться. Как после Крещенья начнут  сено с Долгих лугов вывозить, тогда можно, и то с оглядкой. А щас – не дури. Пойдем лучше назад на Коловцы. Ветеря проверишь, и я на Логовнице свои гляну. Да! Пожалуй, Семен, ты прав. Давай докурим и пойдем. Идти по всоему следу было намного легче. Они спустились к езу. Скинув лыжи, Герасим осторожно по бревну и держась за частокол еза дошел до середины. Колом разбил тонкий ледок, подняв и отставив в сторону плетеную решетку, он, достав ветерь, так же осторожно вернулся на берег. Открыв на ветере оконце, высыпал содержимое на снег. Жить можно, Гераськ! Семен с улыбкой разглядывал улов: с полпуда вьюнов и четыре щуки. Вьюны извивались на снегу все медленнее и медленнее, пока не застыли. Семен! Бери сколь надо! Да ты что, рехнулся? Я сейчас свои подыму; там тож, чай, Бог послал. Давай лучше помогу в мешок побросать; вдвоем-то сподручней. Поставив ветерь на место, они закурили. Как бьет, Гераськ? Семен взял «берданку» в руки, с удовольствием оглядывая ее. Да как сказать, Сеньк. Первый раз с ней. Саженей с двадцати стрелял – оба наповал. А дельше – видно будет. Ну ладно Гераськ! Давай! Будет время – заходь, по чарке выпьем – и Семен пошел в сторону Лаговницы. Подняв еще пару ветерей и выбрав из них рыбу, Герасим направился к дому. Более двух пудов рыбы и пара косачей за плечами давали о себе знать. Но душа пела и ликовала. Раза два он останавливался и, садясь на мешок, перекуривал. Усталости не было. Просто хотелось поседеть одному, подышать полной грудью пьянящим воздухом и помечтать. Не хотелось идти в дом, слушать пьяные голоса гостей, смотреть, как куражится отец. Думая о Зинаиде, он думал, когда увидит ее, и по всем подсчетам выходило, что увидит ее не раньше чем через пару недель в церкви на праздник иконы Иверской Божьей Матери.

         Роман Евдокимыч, гуливалил еще три дня, затем, проснувшись на четвертый день, хватанул стакан водки и объявил всем своим – все, хватит, а то можно все прогулять, что нажито! Помощников полдеревни наберется. Заставил Михаила топить баню, а жену достать брусничного морса и рассола. После каждой пьянки Роман Евдокимыч парился люто - до умопомрачения. Вот и теперь он без жалости хлестал себя веником, выбивая из них листья, словно мстил им за очередной загул. С диким ревом выскакивал нагишом и бросался в снег, катался по нему и снова заскочив в баню, хватался за веники. Исколотив две пары веников, он вылил на себя ушат ледяной воды и еле добравшись до дому, бухнулся без сил на лавку. Отдышавшись и отлежавшись, сидя у самовара прямо в исподнем пил чашку за чашкой и ругался на весь белый свет. Лодыри! Сволочи! Работать не хочут! Как волки ждут, когда Роман Евдокимычу вожжа под хвост попадет. Доберусь я до всех, видит Бог доберусь! Отведают мово кнута. Пару дней он бесцельно шастал по дому и двору, всех поучая, а на третий день послал Мишку за зятьями. Когда все собрались и уселись за столом у самовара, Роман Евдокимыч, хмуро поглядывая на всех и прихлебывая чай из блюдца, не выдержал. Поднявшись из-за стола и прохаживаясь взад-вперед по избе, что-то обдумывая, почесывая затылок. Ну, туды-т вашу мать! Так и будем как сычи сидеть? Как дальше-то? Я думаю, погуляли и будя. Пора делом заниматься. А если будем пузо чесать, да у юбок седеть, переезжать всем на Вшиву горку придется. И так почти месяц дурака валяем. Все, хватит. Послезавтра - в путь. Поедем на пяти лошадях. Сено и овес с собой возьмем, неча деньгой сорить. Гераська остается дома за хозяина. Пока снега мало до конюшня будет пуста, навоз на поле вывезет. Да и коровник не мешало бы почистить. Зима долга, на натопчут навозу-то еще до весны. Пока в извозе будем, може Гераське тулуп с полушубком дошью да валенки скатают. Но хошь не хошь, но одного мужика-то на три дома нам оставлять надоть. Без мужицкого досмотру не гоже. До Рождества надоть сколько можно деньгу зашибить. А как Гераське все пошьют, со мной будет ездить. Надо мне замену готовить. У него хватка хозяйска есть и башка работает. А вам только на подхвате быть – поглядев на зятьев и Мишку произнес он и присел к самовару. А на святках с Гераськой в Гусь к Мальцевым сьездим. Поглядим каки так подряды. Хорошо бы посуду возить. Хоть за бой высчитывают, зато деньга. А поташ  аль соду – лошадей гробить. Посмотрим, може чего Господь и пошлет. Да и дорога до Нечаевской хороша, можноть и в распутицу возить. А от Тасинского до Черустей – всю весну дома сиди, пока топи не подсохнут. Никак все Панфилов насыпь не закончит. Ну ладноть, он поднялся и—за стола, зажег лампадку пред образами и начал читать молитву. Все истово молились, крестясь и опускаясь на колени, прося у Господа защиты.

         Герасим остался за хозяина. Дел было невпроворот. Истосковавшись по крестьянской работе, хватался с радостью за все. Пашка, сперва дичившись дяди, теперь не отходил от него ни на шаг. Как только Герасим садился перекурить, он тут же лез к нему на колени, чтобы улучив момент, украдкой дернуть дядьку за усы. Герасим, притворно охая, хватал племянника в охапку и начинал целовать, покалывая усами. Пашка заливался счастливым смехом, повизгивая от восторга и радости. Акулина с улыбкой наблюдала с улыбкой за происходящим. Пашка! Оставь дядьку в покое! Марш домой! Делая строгое лицо, говорила она. Ничего, Акулина, пусть рядом будет, он мне в радость. Выходила мать, потихоньку вставала в сторонке, любуясь сыном. Касатик, да куда ж ты по стольку берешь, вилы аж трещат. Видел бы оделся бы, прохватит еще, да не с покрытой головой. Совсем разум потерял. Двухметровый касатик втыкал вилы в навоз, отчего от его рубахи валил пар. Ничего, мамаш. За работой не зябко. Ден через пять провезли наконец полушубок и тулуп. Все оказалось в пору, а через день появились две пары валенок. Насучив вечером дратвы, и придвинув поближе лампу, сел пришивать к валенкам кожаные задники и найдя старые голенища от валенок, вырезал из них подошвы. Зашедшие после дневных забот покоротать вечерок Серега Басов и Ленька Пухов наблюдали, как ловко Герасим орудует шилом и иголками. Ленька, не выдержав, засмеялся. Ты, Гераська, как заправский сапожник. Тот отложил валенок в сторону и полез за кисетом. Служба-то она многому учит, конечно, сам захочешь. Слышь, Гераськ? Серега внимательно глянул на друга. А правда бают, что ты царя видел? Гераська затянулся самокруткой и лицо его стало серьезно. Правда, Сергунь, и не раз. Наш-то полк хозяйственны работы и в Питере, и в Царском Селе исполняли. К охране-то нас не допускали, там лейб-гвардейцы, а снег чисть да дрова готовить – это мы. Многих я видел и Петра Аркадича Столыпина, и Григория Ефимыча Распутина и министров разных. Гераськ, а какой он царь-то? Да не знаю, как и сказать. Когда в парадном мундире да при орденах – глядеть боязно, во рту пересыхает. А когда рано утром гулять выходит в солдатской шинели али дрова попилить – простой, как все мы. Ленька засмеялся. Ты, Гераська, ври, да меру знай. Царь - дрова пилить! Тут уж ты загнул. Герасим вспыхнул. Знаешь, Леньк, воля твоя, хошь верь, хошь нет. Мне с ним пилить не доводилось. А унтер наш пилил государь ему еще рубь серебряный подарил. Унтер дырочку проделал и на гайтане вместе с крестом носил. И еще говорил, что когда государь пилил, расспрашивал, откуда – мол, долго ль еще служить, не обижают ли офицера. А унтер – человек уважаемый. Ничего лишнего не скажет. Вот так-то! Дела… - задумчиво произнес Сергей. А вот Николай Чвыкан – ты, Гераськ, его должен помнить, он у нас после пятова года поселился в деревне, - за им еще пристав до сих пор приглядыват; говаривал, что Царь – кровопийца и плуататор какой-то. Меньше всех слушать надо. А этих «увыканов» и в Питере навалом. Работать – кол в спине, а есть – повкусней хотят, вот и бунтуют. Эт лодыри все. Мужику аль мастеровому неколи этой глупостью займаться, политикой-то. А встрену при случае Увыкана, за загривок подыму и потрясу, штоб мозги на место встали. Герасим поднялся. Ну, ладноть, поздно уж, на покой пора. А о Государе, други мои, не нам судить. Господь покажет! Он, чай, Помазанник Божий!

Средь множества дел Герасим находил время бегать и на реку. Его не могли остановить ни сильный мороз, ни ветер с поземкой. Он отходил там душой после солдатской казармы, мечтал о будущем. Здесь, на природе, никто не мог помешать его мыслям. Возвращаясь с реки после обильно выпавшего снега, он забрал чуть левее, чтобы какой-то кусок пути пройти по дороге, а не тонуть по колено в снегу. Надежа бежала рядом. С утра она пробовала гонять, но, утонув в снегу по самые уши, повизжав от обиды, отказалась от этой затеи и всю дорогу бежала по лыжне, виновато поглядывая на хозяина. Несмотря на мороз, Герасим шел в расстегнутом полушубке, то и дело вытирая потное лицо. Он ругал себя, что не успел до снега перевезти стог и ввалить сено на сеновал, и теперь к стогу придется наминать дорогу. Навстречу показалась запряженная в кашевку лошадь. Еще издали возница замахал рукой и заулыбался. Это был Митька. Поравнявшись с Герасимом, лошадь остановилась. В задке, завернувшись в тулуп, сидел лесничий. После первого знакомства, когда Герасим оговорил Митьку и тот не мог найти для обращения слово, теперь нашел выход. Романычу! – спрыгивая с козел и протягивая руку проговорил он. Откинув полы тулупа и покряхтывая поднялся и лесничий. Алексей Абрамычу нижайший! – сняв папаху, учтиво поклонился Герасим. А, Гераська! Будь здоров, братец мой! Хорош! Хорош, - поглядывая на Герасима, засмеялся он. – Морозище вон какой, а ты весь нараспашку. Волосья-то вон, братец мой, на груди и то инеем покрылись. Смотри, простынешь еще, братец мой! С реки, гляжу? Эт хорошо! А мы к барыне ездили; надо отчитаться – што и как, а до реки – время не хватает. Да и не особый я ходок-то, братец мой, на реку, а рыбки в охотку хорошо! Герасим поднял мешок и бросил в кошевку. В подарок, Алексей Абрамыч! – и сверху на мешок положил тетерева. Да ты што, братец мой! Сдурел? Да тут пуда два, а то и поболе! Ничево! Вам в охотку ущицы похлебать, да и мне не тащить. Вьюны там и беленька есть: щучки, окунья, ершики. А я завтрева еще принесу. Маменька-то мелочь на корм сушит. Ну, спасибо, братец мой, удружил. За Алексей Абрамычем не пропадет! Даст Бог, и я чем на то удружу. Он забрался в кошевку и махнул на прощанье рукой.

Через день после большой Родительской субботы, которая отмечалась спустя два дня от праздника иконы Иверской Божьей матери, Герасим, отдыхая после дневных забот, сидел у печки, покуривая самокрутку и пуская дым в открытую отдушину. Оба праздника он был в церкви. Исповедовался, причастился. И оба раза он виделся с Зинаидой. А на Родительскую даже перемолвился с ней несколькими словами. А сегодня все-таки перевез сено. Перевез в одиночку, никого не напрягая. Сперва с утра раз пять прошел пеши, утопая чуть ли не по пояс в снегу, до стога и назад, уминая снег. Затем с Зорькой, без саней, держа ее в поводу. И лишь после этого, отдохнув сам и дав отдохнуть лошади, запряг ее в сани. Да и стог перевез за три раза, жалея Зорьку. Герасим бросал вилами сено в проем сеновала, которое там принимала радостная Акулина. Сеновал был почти пустой. Лишь в сумерках Герасим выпряг взмыленную и тяжело дышавшую лошадь, покормив и напоив ее, вспомнив, что и у самого с самого утра маковой росинки во рту не было. И вот сейчас, довольный собой, он, покуривая, строил планы на завтрешний, что еще нужно сделать. А делов было много. Сзади подошла мать и, обняв Герасима за шею, прижала голову к своей груди. Што, касатик, намаялся за день-то деньской? Отдыхай, милай! Сено-то оно толь лишь в руке легкое. А стог-то еле ворочишь, спина-то загудёт. Я вот што, касатик, хотела спросить тя пока Кулина с коровами возится. Мне Анютка с Машей сказывали, а на Родительску сама воочию убедилась. Чевой-то ты на службе в храме околь шевертинских девок крутишься? Уж не на лесничеву дочку глаз положил? Охлонись, касатик! Не пара она те! Там, знаешь, каки женихи-то тропу к лесничеву дому бьют? Конешно, дочка у лесничева хороша: и работяща, и не гуляща. После смерти матери вон како хозяйство вдвоем с теткой тянут! Лексей-то Абрамыч – лесничий, чуть не барин. А мы кто? Хоть и не последни люди в приходе, а все един – крестьяне. Подумай, касатик! Мать те добра желат. Герасим повернулся к матери и внимательно посмотрел ей в глаза. Знаешь, мамаша, тебе единственной скажу. Люблю я ее! С первово раза как увидел, когда они меня с Ильичева подвозили, в душу она мне запала. И никому я ее не отдам! На што угодно пойду, ты меня знаешь. Знаю, знаю, касатик! Такой же твердолобый, как отец. Хоть кол на голове теши. Господь те на помощь, касатик! Я за тя у Бога просить буду! – и она, подойдя к образам, перекрестилась.

 

глава-4

 

Черусти Моск. обл.

© Copyright 2011-2016 Прибужье.рф