Владимир Большаков

 

Глава 2.

 

Деревня шумела. Третий день гулял Роман Евдокимыч, отмечая возвращение сына. Гулял широко, по-русски. Не жалея ни своего здоровья, ни чужого. Когда Герасим приехал домой, отца не было дома. Он появился вечером, подвыпивши. Увидев сына, сидевшего с родственниками за столом, он ахнул, схватил его, обнял, уронив от радости слезу. «Ну, наконец-то, дождались. Спаси тя, Господи! Перекрестившись на иконы, он налил полный стакан водки из стоявшего на столе графина, выпил. Похрустывая соленым огурцом и усаживаясь за стол, на свое хозяйское место, он окликнул жену, которая суетилась у печки. Эй, Вера! Подь сюды! Ты вот что произнес он, закуривая и почесывая затылок. -  Завтра гуляем. Ты эта,  думай чево там надоть. Вера хоть и знала, что возражать бесполезно, все-таки робко произнесла: Можь чуток подождем, до Покрова-то десять ден всево осталось. На Покров-то и погуляем. Что? - взревел тот. У меня сын домой со службы пришел. В самом Питере служил, самого государя-батюшку глазками видел, а ты Покров. Не бывать тому, завтра и точка - грохнул он кулаком по столу.  На весь приход, меня ославить хотите, что б в меня любой пальцем тыкал? Сын пришел, а я как мышь в скирду, да я вас тыдыт твою мать! – и не найдя что добавить, снова грохнул кулаком по столу. Выпив еще и успокоившись, он уже спокойным тоном произнес: Мишка! Дуй к Пуховым. Самого Иван Трофимыча позови. Скажи, Роман Евдокимыч кличит. А ты Вер, садись сюды и слушай. И вы слушайте  – глянув сурово на дочерей Анюту и Машу, которые вместе с мужьями сидели за столом, добавил он. Пока гуляем, слово матери, для вас закон. Не дай Боже, чего. Ваши спины сразу под кнут попадут, не посмотрю, что у вас свои мужики есть. А надоть будет и их перепояшу. Зятья сидели молча, испуганно поглядывая на тестя. Они знали буйный его нрав и что у того слово с делом не расходятся. Утром надоть до реки добежать, ветеря проверить. Свежая рыбка кстати будет. Пару баранов по утру зарезать, да пяток гусей можно. В Полищи Мишка съездит, отца Михаила надоть позвать, да и мельника. Учителя Никиту Афанасича Большакова с женой, чай человек уважаем. Других соседей тоже позовем. Грошевых, Мелиных, Калабушкиных, Савиновых, Штроковых. Что б никого не забыть. Ну, об этом я сам с утра позабочусь. Хлопнула дверь, и вошел лавочник, живший напротив – Иван Трофимыч Пухов. Высокий, чуть сутуловатый старик. Перекрестившись на образа, он прошел ближе к столу, пожав руки мужикам и обняв шагнувшего ему навстречу Герасима. Вот радость-то тебе, Роман Евдокимыч, Господь послал. Заматерел сынок. Спинища-то шире заслона у печки -  хлопая Герасима по плечу, смеясь, поговаривал он. Подвигайся к столу, Иван Трофимыч, выпьем за встречу, да разговор к тебе есть. Когда налили в стаканы, Иван Трофимыч поднялся. «Ну Гераська, тебя с возвращением. А вас, дорогие соседушки, с великой радостью. Пошли, Господи, здоровья всем, сидящим здесь. Герасим, сидя за столом, стеснялся. Хорошо, что у него было запасное исподнее белье, которое он надел после бани, а с остальным была беда – ему все было мало. Он влез в Мишкины штаны, которые были ему коротки и еле сходились на животе, подвязал веревочкой, надев исподнюю рубаху навыпуск. Тут вот, какое дело, Иван Трофимыч. Завтрева решил праздник устроить, надо ж отметить такое дело  – доставая кисет, сказал Роман Евдокимыч. Людей соберем. Мишка по утрянке въездит в Палищи. Батюшку привезет, да мельника, учитель придет, не откажет чай. Ты со Степанидой приходи. Ленька твой с бабой, чай раньше с Гераськой-то хороводились. Другие соседи подойдут. Наберется народцу-то. Да вот Мишка, чуть не забыл -  хлопнул он себя по лбу. – Поедешь приглашать батюшку  с мельником, заедешь и привезешь мне живых или мертвых Ваську-сапожника и портного Ваньку. Чтоб утром, как штык, были предо мною. Не гоже Гераське в солдатском-то. За пять лет, поди и так все опостылело. Ну, Иван Трофимыч, давай еще по одной.

Выпив и малость закусив, сосед достал табакерку (он не курил) и сунул понюшку под нос. Не изволь, Роман Евдокимыч, беспокоиться. Сам знаешь. Для тебя лавка всегда открыта. Приходи полночь-заполночь - все найдем. А чево не хватит, Ленька завтрева к вечерку подвезет. Еще вчерась за товаром уехал. Герасим сидел и клевал носом, глаза слипались. Наконец не выдержал. Вы уж тут меня извиняйте. Пойду я лягу, устал за день. Мать сразу засуетилась. Касатик мой! Где уж тебе, постелить-то получше? Не беспокойся, мама, я в сенях лягу. Тулуп только мне дай. Ты что касатик,  холодно уже по утряне и иней падает. Ничего мама, зато воздух свежий. Охая и ахая, она взяла огарок свечи и они вышли в сени. Сняв с гвоздя тулуп с огромным воротником, в каких ездили в извоз, Герасим постелил его на топчан, улегся на половину, а другой половиной укрылся. Мать присела рядом. Ты вот что, касатик -  поглаживая его по голове, проговорила она. Ты на отца-то, камень за пазухой не держи, за службу-то.  Он потом-то чухнулся, а поздно. Да и ты прав оказался. Принесла дочка мельнику подарок в подоле. Очень любила слушать, как играет заезжий пастух на рожке. Вот и наслушалась. А отца – прости касатик!» Но, «касатик» ничего не слышал, он уже спал.

Разбудил Герасима шум. Он потянулся до хруста в костях и прямо в исподнем вышел на гумно. Было раннее хмурое утро. низкие облака плыли над землей, казалось, что еще чуть-чуть и они заденут ветви огромных тополей. Повсюду кипела работа. Анютка с Машей щипали порубленных гусей. Анюткин муж Иван, с рыжеватой бородкой клочьями и грустными покорными глазами свежевал барана.

- Как спалось, Гераська?

Анютка подскочила к нему и не дотянувшись до щеки, чмокнула куда-то в шею.

- А мы, вишь - с утра кипим. Мишка в Палищщи уехал, уже должон вернуться. Гриша на реку побежал, ветеря проверять. Мамаша у печки, а Акулька уже солдатску одежу почистила и погладила. Папаша тот с утра хватил, бегат как оглашенный, всем кнутом грозит.

Герасим прошел к колодцу и сняв рубаху, начал умываться из бочки, пофыркивая от удовольствия и ледяной воды. Послышался сперва голос отца, потом появился сам. Посмотрев, как Иван свежует барана, презрительно сплюнул.

- Ты мне, алахарь, шкуру не порти. Аккуратней, аккуратней  ножом работай,  а то я тебе шкуру попорчу.

Подойдя к дочерям, снисходительно посмотрел на них.

- Чево клуши? Не проснетесь никак? Тетери сонные, туды т твою мать. Мигом у меня, а то…

Обругав всех, он направился к Герасиму. Любуясь торсом сына, заулыбался.

- А все ж, Гераська, царска служба тебе на пользу пошла. На полголовы меня перемахнул. А спинища-то, глянешь – жуть берет. А я вот с утра воюю. Всех соседей обежал, все придут. К учителю заскочил, обещал вместе с Анной подойти. Уважают Роман Евдокимыча! А к Сереге Басову, дружку твоему. Мишка добежит. А кстати, вон и Мишка - произнес он, увидев подъезжавшую подводу. Увидев рядом с Мишкой еще двоих, перекрестился.

- Ну, слава Те, Господи! И портнягу, и сапожника везет.

Подвода подъехала и Ванька с Васькой, спрыгнув с нее, поклонились Роман Евдокимычу и Герасиму. Он их знал. Что Васька, что Ванька были искусными мастерами, но жуткими пьяницами. Оба часто и надолго уходили в запой и несмотря на золотые руки, не имели копейки за душой.

- Ну, пошли в дом. А ты, Мишка, к Сереге Басову добежь, предупреди, что б приходил.

Пройдя в дом они расположились в передней.

- Ну, Васьк! Давай с тебя начнем. Выпить не предлагаю, знаю, что губы помажете и все. Пить будете, когда заказ исполните.

Васька посмотрел на ступню Герасима и ахнул.

- Роман Евдокимыч! У меня и колодков-то таких нету. Ножище-то, глянь чего! Ты мне тут сопли не распускай. Нет колодки – делай, а к завтрему сапоги должны быть.

- Что?

Васька широко открыл глаза и его затрясло.

- Роман Евдокимыч, убей меня сразу, эт не можно. Да за день…сапоги, да где т видано. Ну ден пять, шесть. Ладноть! Через пять ден сапоги должны быть. Пока в солдатских побудет. Да еще пошей штиблеты, чуни – какие сам придумаешь по хозяйству убираться. На сапоги и штиблеты – хром наилучщий, подметка, чтоб кожана была, да с подковками. Матерьала нет, подводу дам, но чтоб… -  и он, погрозив пальцем, добавил,   Иначе… - ну выменя знаете. Ну, портняжья душа, чево стоишь? Давай меть тут, прикидывай. Штаны, рубаху шелкову и жилет – к завтрему. И замолчь, успеешь. Костюм надоть тройкой, как у бар, пальто там, шапку каракалеву. Сукна само лучша. Чтоб на Покров, Гераська у меня в храме, лучше всех был одет. Да для дома штанов там, рубахов, исподников – сам гляди чево надоть.

Сделайте, за Роман Евдокимычем не пропадет. Щедро заплачу. Нет- родителей проклинать будете, што вас на свет родили.

К обеду начали собираться гости. Герасим с отцом встречали всех у крыльца. Гости подходили чинно, напуская на себя важность. Сновали ребятишки. Подъехали с женами из Палищ священник  и друг Роман Евдокимыча, мельник. Подошел с женой учитель Никита Афанасьич. Роман Евдокимыч низко поклонился гостям.

- Ну, гости дорогие, пожалте в дом. Не обессудьте! Чем богаты, тем и рады. Дом был хоть и пятистенный, но с трудом вмещал всех гостей.  Рассаживались на лавках, тесно прижавшись друг к другу. Роман Евдокимыч еще пару недель назад, вставивший в окна зимние рамы, с утра выставил одну из них и сейчас, распахнув створки, понял, как это кстати. Священник поднялся со своего места, вслед поднялись гости. Благословив всех, прочитал молитву, пропел «Многие лета…» живущим в доме. Подымалась вторая чарка, третья,… чем больше их было, тем быстрей исчезала скованность и важность гостей. Теперь говорили громко, споря и доказывая друг другу каждый свое. Вспомнили о приглашенном гармонисте. Со сосредоточенными лицами спели «Меж вымоких хлебов», «Лучинушка». После песен кто-то из гостей лихо свистнул, сунув два пальца в рот и гармонист ударил «Барыню». Хозяин первым, дико взвизгнул и выскочив из-за стола, пустился в пляс. Отплясав, Роман Евдокимыч, вытирая подолом рубахи лицо, крикнул гостям:

- Айда на улицу, там простору больше, а здесь – душе не развернуться.

Воспользовавшись этим, Вера с дочерьми зажгли  и повесили две керасиновыне лампы, поменяли за столом пустые тарелки на полные. А Герасиму было скучно, пил он мало. Особо не хотелось, да и матери стеснялся. Вот и сейчас на улице он отошел с другом Сергеем Басовым, с которым не виделся столько времени в сторонку и они покуривая, говорили о своем, глядя на веселившихся гостей. Сергей, как и Герасим, был почти трезв. У него буквально две недели назад родилась дочка и он пришел на гулянку один.

- Слышь, Сергунь? Устал я, из Питера добирался. Да тут папаша гулянку затеял. Глаза не глядят. Щас бы на реку, рыбку половить, поохотиться, а тут… сиди, как  истукан. Да все еще спьяна целоваться лезут.

- Ничего не поделаешь, Герась. Порядок есть порядок. Роман Евдокимыч-то до Покрова не угомонится. Давненько у него запоя не было, теперь душеньку отведет, набуянится.

- Да понимаю я все, Сергунь! Пойдем, вон нам машут, в дом зовут. За столом гостей поубавилось.

Кто ушел убираться по хозяйству, а кто успел напиться и их утащили жены. Герасим сидел рядом с Сергеем и с ужасом думал, что ему придется высидеть завтра, а может и послезавтра. Роман Евдокимыч был в ударе.  Ему уже не сиделось, он сновал меж гостей, наливал всем, не забывая себя и в который раз кричал:

- Ну, гостички лорогие! не ленитесь, не ленитесь! Выпивайте, закусывайте. Чай праздник у меня! Да и завтрева, чтоб все были, а не то – обижусь! ей Богу – обижусь и истово крестился в передний угол на образа. Первым не выдержал священник. Он поднялся, сверкая лысиной, на которой отражался свет керосиновой лампы.

- Ну, хозяева дорогие, пора и честь знать! Спасибо за хлеб-соль, а домой надоть.

Гости вышли на улицу его провожать. На улице, пробиваясь сквозь облака, светила луна. Уже усевшись рядом с матушкой в повозку, отец михаил подозвал Герасима, благословляя и целуя его, он трезвым голосом произнес:

- Ну, герасим! Проживешь ты долгую жизнь. Будет и счастье, будет и горе. Со счастьем ты и один справишься, а горе тебе поможет Господь разделить. Не забывай только о Боге. Пусть у тебя всегда Господь в душе будет. Ну, иди, благословляю,  - и дернул за вожжи.

Вслед за священником поехал мельник. Пошел домой учитель с женой. Оставшиеся гости потянулись опять за стол. Герасим подошел к матери.

- Мамаша! Меня Сергей зовет к себе ночевать. Пойду я, ладно? – устал, а здесь папаша выспаться не даст.

- Ну иди, с Богом касатик, выспись, а здесь и впрямь суета одна.

Утром, подходя задами к дому, Герасим еще издали увидел сидевшего и курившего на пеньке около поленницы портного Ваньку. На поленнице лежал узелок. Увидев подходившего Герасима и сняв картуз, поклонился.

- Вот, Герасим Романыч, что успели пошить – принес.  Всю ноченьку, вся семейка при свечах трудилась. Щас спят все, а я бегом сюды, шоб Роман Евдокимыч, не обидевшись были. Примерить бы надоть, как все эт на теле-то будет. Ну, Иван обрадовал, пошли в дом – и Герасим хлопнул его по плечу.

В доме сестры, мать, сноха, затаив дыхание, наблюдали за примеркой. Кремовая, шелковая рубаха, сшитая косовороткой со стоячим воротником, жилет и брюки из черного сукна, были на герасиме как влитые. У Ваньки от важности изменилась осанка. С гордым и важным видом, он ходил вокруг, оглядывая Герасима и любуясь своей работой.

- Вот и поясок, Герасим Романыч, сплели к рубахе – протянул он искусно сплетенный, из красных шелковых с кисточками на концах ниток, поясок. В самый разгар примерки ввалился роман Евдокимыч, уже изрдно выпивши. Увидев Герасима в обновках, довольно цокнул языком. Ну, портняжья душа, уважил и впрямь уважил. И схватив Ивана, чмокнул в обе щеки. Ванька расцвел. Мы, Роман Евдокимыч, завсегда готовы услужить. Эт, еще не все. Вот тут еще штаны для дома, две пары исподнего, да пиджак надоть примерить. Пиджак эт не штаны, ему примерка нужна.  И он, начал прямо на жилет, надевать Герасиму схваченный на живую нитку пиджак. Он что-то скалывал булавками, чертил мелком и записывал огрызком какрандаша на бумажку. Покончив с примеркой, он вытер пот со лба и, заискивающе улыбаясь, произнес: Обмыть бы надо, Роман Евдокимыч. Тот сразу изменившись в лице, заревел. Обмыть говоришь? А кнута, тудыт твою мать, не надо? Я тебе, портняжка чертова, обмою. Я што тебе вчерась говаривал? Аль забыл? Сошьешь все, тогда пей сколь хошь, а щас в мыслях не веди - и сунул под нос Ваньке кулак. Эй, Мишка! - уже другим тоном крикнул он. - «Запрягай буланого! Отвезешь Ваньку! Из амбара выделаны обчины забери, а то я вчерась запамятовал, к Еремею завезешь. Пусть шьет Гераське полушубок да тулуп, в извоз  ездить. Не всю жизнь праздновать будем, пора будет и делами заниматься. Попьем  малость и хорош. С Покрова за дела. Да вот еще што. Дай Ваньке полбарана, да зайдите в лавку к Иван Трофимычу. Пусть наберет чего надоть, гостинцев всяких ребятишкам там. А то, небось пропился, а семья на пустых щах сидит. Толь, не дай Бог, водки взять - запорю!

Ближе к обеду начали подходить гости. Прослышав о празднике в доме Романа Евдокимыча, под окнами появились оборванные обитатели Вшивой горки (деревня Спудни была проезжей, протянувшись с севера на юг, чуть ли не на версту и ближайшей, к волостному селу Палищи. Ближе к Палищам, слева от деревни, стоял отдельно хуторок, состоявший из пяти-шести вросших в землю чуть ли не до самых окошек, покосившихся с дырявыми крышами, избенок. Обитатели хуторка не имели ни сараев, ни амбаров, ни огородов. Жили как перекати-поле, перебиваясь случайными, если Бог пошлет, заработками. Каждое утро ребятишки, которых тут было видимо-невидимо, хватали холщовые сумки и наперегонки пускались по деревне, горланя под каждым окном: Подайте Христа ради. Сердобольные хозяева, выносили им, кто чем богат.  Пробежав по деревне, ребята бегом возвращались назад. Тем и жили. Летом все население хуторка, высыпало на лужайки под огромными вязами и расположившись на ней, день-деньской било друг у друга вшей на голове. Отсюда и пошло название - Вшива горка). Роман Евдокимыч пошатываясь, вышел на крыльцо. Увидев его, жители хуторка сняли шапки и низко поклонились. Ну, лодыри! – и вы здесь? Тоже, небось, на дармовщинку-то попьянствовать желаете? Да мы завсегда за ваше-то здоровьице, да за здоровьице вашего сынка, выпить согласные. Знаем щедроты ваши  – наперебой загалдели те. Ну-ну! На дармовщинку-то вы обожретесь, знаю я вас! -  и его вдруг осенила мысль. -  Так-так! Выпить значит  изволите желать, тудыт вашу мать! А задарма ничаво не делается. Хотите выпить – пойте «Многие лета…» мне да сыну моему Гераське. Да чтоб внятно. Да со слезой на глазах, да чтоб слажено. Споете – будет и вам праздник. Высыпавшие из дома гости и проходившие мимо жители деревни, посмеиваясь, наблюдали за чудачествами Роман Евдокимыча. Сперва в хоре ничего не ладилось, но после двадцатого иль тридцатого раза - начало получаться. И когда они слаженно и громко все ж несколько раз прогорланили «Многие лета…» - хозяину и его сыну, Роман Евдокимыч, довольный своей выдумкой, махнул рукой. Ну, хватит! А то глотки надорвете, давай за мной! -  и направился через дорогу к лавке. Иван Трофимыч, стоявший у дверей и наблюдавший за всем происходящим, со смехом встретил соседа. Ну, чево? Все чудишь, Роман Евдокимыч?  Да как сказать, Иван Трофимыч, без чудес не прославишься. Они то ж выпить хотят, то ж чай человеки. Работать – кол в спине, пусть хоть погорланят. Как ни как, а все ж работа. Скажи Леньке, пусть пару четвертей им вынесет, да закуси какой ни то. Солонинки там, хлеба, да ребятне пряников да леденцов. Запишешь на меня. Да пойдем в гости,  Ленька пусть тож идет. Ленька как знает, а меня соседушка уволь. После вчерашнего все болит. Рассолом спасаюсь. У меня здоровья такова, как у тебя нет. Гостей было вполовину вчерашнего. Священник с мельником не приехали. Не было и учителя. Герасим сидел в обнове. Ему было как-то неловко и непривычно. За пять лет он отвык от гражданской одежи. Посланный за гармонистом Мишка, вернувшись объявил, что того не будет. Вчерась напившись, когда домой пришел, мордой по ступенькам проехал. Лежит стонет. На морде одни пипки. Тетка Ариша на нево орет. Роман Евдокимыч задумался. «Ну, Гераська, хоть и не хотел ты до Покрова свою в руки гармонь брать, а придется. Гулянка без гармони – эт, что свадьба без невесты. Гости знали, что до службы Гераська немного играл на гармошке, но когда Мишка принес из горницы, а Герасим, развернув шаль, достал гармонь – ахнули. Такой гармони в округе ни у кого не было. Особое удивление вызвали колокольчики. Поставив гармонь на колени, он несколько раз нажал пальцем на клавишу, специальные молоточки ударили по колокольцам. Словно тройка ворвалась в дом и колокольцы из-под дуги наполнили этот дом малиновым звоном. Пробежал пальцами по ладам и гармонь выдала. Она то рыдала, то смеялась, колокольцы в такт мелодии то хохотали, заставляя людей броситься в пляс, то своим тягучим звоном, выбивали слезу из глаз. Первым не выдержал Иван Шмелев (по прозвищу Шмель). Он подошел к Герасиму и начал его целовать, спьяна тыкаясь бородой то в глаз, то в ухо. Ну, язва, ну задел болячку на душе  – приговаривал он, вытирая ладонью глаза. Да наш Степан, тебе в подметки не годится. Герасим самодовольно улыбался. Разве все расскажешь…  Но одно было ясно. Не зря видно, ходил пять лет в соседнюю роту, брать уроки у  Ивана Кузьмича. По совету и с помощью которого, купил эту гармонь у Циммермана. А уж равных по игре в Кингисепском полку, унтеру Ивану Кузьмичу не было.

 

глава-3

 

Черусти Моск. обл.

© Copyright 2011-2016 Прибужье.рф