Владимир Большаков

 

 

Часть первая. Глава шестнадцатая

 

Отходили мужики после престольного праздника. Кто отпаивался рассолом, кто потирал распухший нос, а кто прикладывал и медный пятак к подбитому глазу. Какая гулянка без драки. Дрались и стенка на стенку, и деревня на деревню, и просто так, один на один, как говорилось, «по любви». Умели работать, умели и пить. На третий день после престола Алексей Абрамыч, возвращаясь из поездки к барыне, решил завернуть в Палищи, навестить священника, отца Иоанна. Дверь открыла матушка. Увидев лесничего, радостно заулыбалась:

– Проходьте, проходьте, Алексей Абрамыч! Отец Иван в саду – отдыхат окола купальни.

Пройдя по дорожке меж яблонь, усыпанных большими красными яблоками, лесничий увидел священника, сидевшего за столом у самовара.

– Давненько, давненько не заглядывал, – заулыбался отец Иван, поднимаясь из-за стола. – Как раз к чаю, можно и наливочки.

– И от наливочки не откажусь, братеч мой, – ответил лесничий, и они обнялись.

Уже сидя за столом и пропустив по паре рюмашек, священник хитровато сощурился:

– А ведь, Алексей Абрамыч, штой-то гложет тя внутри, видок-то у тя шибко озабоченный.

– Твоя правда, батюшка! И мыслей – голова пухнет и по ночам не спится. Извелся весь, братеч мой! Дай, думу, к те заеду – душу изолью. Лутчшева советчика мне не найтить.

– Ну и правильно сделал, Алексей Абрамыч! Подумам, да и Господь нам в помощь.

Отец Иван внимательно слушал лесничего, откинувшись на спинку скамейки. В простых штанах, в домотканой белой рубахе, он более походил на простого мужика, чем на умудренного священника, каким считался в приходе. Выслушав лесничего, отец Иван почесал бороду:

– Давай-ка, Алексей Абрамыч, по рюмашке выпьем, а потом и я слово свое скажу.

Они чокнулись.

– Мой совет, Алексей Абрамыч, особо те и не нужен. Решенье ты уже принял. Гложет тя другое: правильно ты сделал аль нет.

– Так, братеч мой, так! – закивал головой лесничий.

– Не терзайся, Алексей Абрамыч, не мучайся. Все правильно, лутше и не придумать. Я и дочку твою знаю, и Герасим не из чужих краев приехал. Раз она выбрала ево, не противься – так Господу угодно. Лутше пары и не сыскать. Дочке твоей в этой семье легко будет житься. Роман-то Емельяныч хоть и буен быват во хмелю, а душа-то как у дитя. А што раздор меж им и Герасимом вышел, так этим Герасим свой характер показал. Всю жисть хозяином будя, ни у ково в поводу не пойдеть. Да и с лесом да срубами ты правильно решил. Чем быстрей Роман Емельяныч сыновей поделит, тем всем лутше будя. А вот нащет сватовства и свадьбы – надоть подумать. У Господа для этова дела все дни хороши – лишь бы поста не было. Для сватьев, чем на Успение Пресвятой Богородицы, лутше дня и не придумать. И праздник большой, и конец поста. Да и с покосом покончено, а до уборочной роздых есть. Потому считаю лутшева дня и искать не надоть. А вот для свадьбы – тут посложней. Конешно, лутше нет, чем на Покров Пресвятой Богородицы, но... Всем на Покров хочется. Заявок-то знаешь сколь? Боле десяти пар венчать. Всем на друго число не перенесешь. А мне хотса, штоб твою дочурку одну венчать. Мой совет, Алексей Абрамыч, или до Покрова, на Сергея Радонежскова, или опосля, на день Иверской иконы Божьей Матери. Эт мой совет, а вы думайте – вам решать. На людские пересуды вниманья не обращай. На то они и люди, штоб языки чесать.

На душе лесничего стало легко. Он клял себя, что раньше не заехал к отцу Ивану и столько времени таскал на сердце груз. Глянув на посветлевшее лицо лесничего, отец Иван поднялся из-за стола.

– Ну што, Алексей Абрамыч, полегчало? Давноть заехать надо было. Один-то ум хорошо, а два – лутшеть. Давай-ка я подкину полешек пяток в баньку, пока не остыло, да пойдем веничками побалуемся, а опосля в купаленку – на крыльях залетаешь.

– Не, братеч мой! Спасибо, конешно, но дела. Да и солнышко-то уже на закат воротит. А купаленка у тя, братеч мой, и впрямь хороша. Окунемся как-нито, ей-богу, окунемся.

А палищенские купаленки были и на самом деле хороши. Где-то в Перовских болотах зарождался из родничков ручеек. Стремился вниз по уклону, нес свои темно-коричневые торфяные воды в речку Катину, огибая Палищи с западной стороны, край огородов. Весной разливался как настоящая река, стараясь показать свой норов, а летом становился смирный – входил в берега, перепрыгнуть можно было. Ставили на берегу баньки, делали мостки, чтобы удобнее было брать воду для полива. Каждый старался облагородить свой участок берега. А потом кому-то в голову пришла простая мысль. Сделал он бревенчатый сруб и по осени, когда воды самая малость, выкопал с помощью соседей яму, пустил в нее сруб, сделав с двух сторон окошки, чтобы вода протекала, да и деревянный пол на дно положил. И пошло-поехало, один перед другим. Чем больше в семье достаток, тем шикарней купальня. На берегу ставили бани, столики с лавками, сажали сады. А чтобы вода была чище, негласно запрещены были в купальнях бабские постирушки. Зато ребятишек из купален – за уши не вытащишь. Все лето не смолкал там детский визг и смех. А мужики, напарившись субботним вечерком в баньке, любили поплескаться в купальне, а затем, сидя за столиком и любуясь закатом, попить чаю из самовара или пропустить рюмашку-другую.

 

На Успение поднялись затемно. Михаил с Акулиной хлопотали по хозяйству, а Вера вконец измучила Герасима и Романа Емельяныча с одежей. Хотя заранее все было приготовлено, развешено и разложено, но в последний момент ей казалось и это не так, и это не этак. Первым не выдержал хозяин:

– Иль отстанешь от меня, бабья твоя башка, иль одену полушубок и в ем поеду, а ты меня знашь.

Вера с досады махнула рукой и перекинула свое внимание на сына.

Наконец не выдержал и тот:

– Хватит, мамаша! Никакие штиблеты я не надену и на шею всяки тряпки вешать не буду. Хошь, штоб весь приход в меня пальцем тыкал?

Вошедший в дом Михаил подначил:

– Не слушай их, мамаша! Заставь их котелки одеть и бабочки на шею нацепить – пущай знають наших, – за что схлопотал от Герасима по загривку.

Наконец все вышли на улицу, где их давно дожидалась у крыльца запряженная Ночка. Как ни торопились, но к началу службы все равно опоздали. В церковь вошли, когда служба уже началась. Протиснувшись к церковной лавке, купили свечи. Поставить их не было возможности, на подсвечниках все гнездышки для свечей были заняты. Свечи просто клали на подсвечник перед ликами святых. Герасим стоял не сзади шевертинских, куда было не протолкнуться, а сбоку от церковной лавки. Раза два он выходил из храма проверить лошадь, подышать свежим воздухом. В храме хоть и были все двери открыты настежь, но от скопления народа все равно было душно. Да и мысли порой нехорошие лезли в голову. Он знал, что все будет хорошо, что все решено, но а вдруг? И это «вдруг» не давало ему покоя. Герасим знал, что сегодня решится его судьба. Кончатся бессонные ночи, уйдут прочь тоска и тревога, на смену должно прийти что-то новое. А что – Герасим и сам еще не знал.

Сватов Роман Емельяныч выбирал долго и тщательно. Взвешивал все «за» и «против». Как ни ломал он голову, а на роль свахи лучше Степаниды, жены Ивана Трофимыча Пухова, было не сыскать. Умна, трудолюбива, в деревне авторитетом пользуется, да и за словом в карман не полезет. А на роль свата Роман Емельяныч пригласил учителя Никиту Афанасьевича Большакова. Еще заранее, недели две назад, Роман Емельяныч, выбрав свободный вечерок, ходил к учителю вести разговор на эту тему. И как ни упирался учитель, но устоять против уговоров Романа Емельяныча не смог. Да и жене Анна, глядя на упорства мужа, не выдержала и встряла в разговор:

– Ты уж прости меня, Афанасьич, бабу неразумную, Христа ради, но послушай, што скажу. Те честь каку оказывут, а ты... Впрямь как красна девица. И это не так, и это не этак. Чай, соседи, всю жисть душа в душу живем. Отцы, деды дружили, а ты...

Никита Афанасьевич стушевался и замахал руками:

– Все, все, хватит – согласен я.

Уже сидя за столом, за рюмашкой, он с улыбкой говорил Роману Емельянычу:

– Ты уж не обижайсь, Емельяныч. Не думал я себе цену-то набивать. Впервой ведь, никогда в сватах не ходил. Чево и говорить-то не знаю.

– А ты и не говори, Афанасьич, – засмеялся Роман Емельяныч. – Ты поддакивай. Говорить-то Степанида будя. У ей язычок-то вострый. За всех за нас одна скажеть.

Как ни ломали головы, а ехать пришлось двумя лошадьми. В один тарантас все не умещались. За кучеров садились Мишка и Ленька Пухов, он был и за дружка. Дуги лошадей были разукрашены лентами и цветами. Провожающих собралось много. Вес старались что-то посоветовать, подсказать. Роман Емельяныч еле сдерживался, чтоб не послать всех советчиков по матушке. Дочерям тоже хотелось поехать, но отец погрозил пальцем:

– Хозяйство блюдите, морд ваших в Шевертнях не видали.

Наконец все расселись. В тарантасе поехали Степанида, Никита Афанасьевич и Герасим. Ленька залез на козлы, а в пролетку Роман Емельяныч с женой и Мишка. Роман Емельяныч привстал и, сняв картуз, перекрестился.

– Ну, с Богом, люди добрые. В легкую минуту и в легкий час. Пошли нам, Господи, удачи. А ты, Иван Трофимыч, отпусти людям выпить и закусить. Не каждый день сынов сватаю. Да и ребятишкам пряников разных да конфетков насыпь – пусть порадуются.

Затем уселся на свое место и, махнув рукой, крикнул Леньке:

– Трогай!

Застоявшиеся лошади резво взяли с места.

Герасим был сам не свой. Он то снимал картуз, то снова надевал его. Затем достал пачку папирос и, угостив Никиту Афанасьевича с Ленькой, закурил. Степанида засмеялась и хлопнула его по плечу:

– Не тушуйся, Гераська! Все хорошо будя. Высватам те кралю, Господь нам в помощь. В светлый праздник, чай, едем.

Перед въездом в Мокрое все приосанились. Народу в праздничный день было много. Бабы сидели на скамейках около домов и, лузгая семечки, обсуждали последние новости. Мужики сидели кружком на лужайках, устраивая складчины. Из многих домов из распахнутых окон неслись звуки гармошек и песни – там гулеванили. В Шевертнях, у дома лесничего, толпился народ. Слух о том, что на Успение Пресвятой Богородицы приедут сватать лесничего дочку давно не давал никому покоя. Вот и толпился народ. Кто поглазеть, а кто в честь праздника и выпить за дармовщину, зная щедрую душу Романа Емельяныча.

Лошади остановились, и все вылезли, в пояс поклонившись народу. Все одобрительно зашумели, видя оказанный им почет. Ворота распахнулись, и из них вышел Митька, кланяясь гостям и приглашая всех в дом. Роман Емельяныч малость задержался. Он с помощью Мишки достал из тарантаса пару корзин и поставил их перед людьми.

– С праздником вас, народ православный. Пусть Господь пошлет вам здоровья и радости. Выпейте вот и закусите в честь светлого дня, ребятишков угостите, им тут тоже насыпали, да и за нас, грешных, помолитесь. Чай, ни для кого не секрет, с чем мы сюда приехали.

– Знам, знам, Роман Емельяныч! В легку минуту и в легкий час! Спасибо те! И выпьем за вас, и помолимся!

Лесничий встречал гостей в доме.

– Проходьте, гостеньки дорогие! Проходьте!

Он с каждым поздоровался за руку и поцеловался.

– Давайте за стол, щас сестра накроет, праздник великий отметим.

– Праздник-то праздником, но и дело у нас велико к те, – произнесла Степанида и поклонилась.

– Да уж вижу, вижу, – Алексей Абрамыч засмеялся и дотронулся до широкой красной ленты, перекинутой у Степаниды через плечо. – Вот выпьем, закусим и поговорим.

– Да выпить-то и закусить у нас тоже есть.

Роман Емельяныч взял из рук Мишки корзину и поставил ее к столу. Появилась сестра лесничего и, поздоровавшись со всеми, стала быстро накрывать на стол.

– Да и пиджаки, я думаю, снять можно, вон вешалка. День-то жаркий, можно и по-простому, чай, не на приеме у уезднова головы.

Пока все с шутками и прибаутками раздевались и мыли руки, стол был уже накрыт. Когда все расселись и наполнили рюмки, лесничий поднялся.

– Ну, гости дорогие! Давайте выпьем за праздник! Штоб Господь наш нас заботой своей не оставлял. Штоб даровал нам здоровья и удачи в делах наших.

Все перекрестились на образа и выпили. Когда немного закусили, Алексей Абрамыч поднялся вновь.

– Ну, дорогие мои! Давайте-ка за праздник на вторую ножку, а там и к делам перейдем.

Закусив и вытерев утиральником губы и руки, из-за стола поднялась Степанида:

– А теперича, Алексей Абрамыч, разреши и дело сказать, с каким приехали до тебя.

Лесничий утерся и внимательно поглядел на Степаниду.

– Слушаю, матушка моя, говори.

– За красным товаром мы к тебе. Товар-то у тя больно хорош, любой с руками готов урвать. Но для такова товара и купец-то нужон особый. Много мы поездили, много походили – нашли купца на товар твой. Встань-ка, Герасим, покажись.

Герасим поднялся, весь пунцовый от смущения. Лесничий поднялся.

– Што и говорить, хорош купец. Слов нет, без изъяну. Но не могу я такие дела один решать. Сами знаете, без жены растил ее, дороже жизни она у меня. Счастья я ей желаю. А штоб была счастлива, пусть сама купца выбират. Скажет «да» – ее воля, скажет «нет» – тоже воля ее. А вам тогда спасибо за оказанную честь и не держать обиды на меня. Давайте не будем долгу спектаклю устраивать. Митька! – обратился он к сыну. – Покличь Зинаиду.

Через некоторое время, вся пунцовая, вышла к гостям Зинаида. Она поклонилась гостям и, опустив голову, подошла к отцу. Он обнял ее и прижал к себе.

– Вот, любушка моя! Гости дорогие приехали. Тебя сватут. Неволить тя не могу, пред памятью матери твоей отвечаю. Тебе жить. Согласна – повернись к гостям и скажи: «Да!» Нет – на нет и суда нет.

Все поднялись из-за стола и затаив дыхание ожидали Зинаидиного слова. Наконец она повернулась к гостям, подняла голову и, глядя на них, тихо произнесла: «Согласна!» Затем обхватила за шею отца и заплакала. Все облегченно вздохнули, и за столом стало шумно. Лесничий поднял руку, и все замолчали. Утирая рукой слезы, он дрожащим от волнения голосом произнес:

– Зинаида, Герасим, встаньте на колени.

Затем снял с киота икону и подошел к ним.

– Вот, дети мои, перед ликом Господа нашего, Иисуса Христа, поклянитесь любить, уважать, ценить друг друга всю свою жизнь, какой бы она ни была, а я благословляю вас от себя и от имени матери твоей.

Перекрестившись и поцеловав икону, он протянул ее сначала Герасиму, затем Зинаиде. Когда они перекрестились и поцеловали ее, он перекрестил их иконою.

– Ну, подымайтесь и давайте за стол.

Герасима и Зинаиду усадили рядом, они сидели потупив глаза, не глядя ни на кого и не притрагиваясь к еде, зато гости отводили душеньку. Роман Емельяныч, возбужденный и радостный, всем предлагал выпить и ко всем лез целоваться.

– Сваток, милый! – тыкался он бородой в лицо лесничего. – Ты за свою ягодку не переживай, волос с ее головы не упадет. Не дай Бог кто обидит ее – запорю насмерть.

– Ладноть, ладноть, медведь, удушишь ведь, – отбивался от него лесничий.

Увидев, что молодые к еде не притрагиваются, он зашумел:

– Глянь-ка, братеч мой, молодые-то у нас. Сидят, как воды в рот набрали. Ни рюмки не пригубят, ни закусят. Моя-то ладноть, она как птичка, а твой-то – вона каков богатырь. А воще, братеч мой, – лесничий обнял Романа Емельяныча и хитро сощурился, – воще какой-то он у тебя, братеч мой, тихоня вырос, не в отца. Слышал я как-то, парни дерутся, а он стоит в сторонке, как неприкаянный.

Услышав это, Герасим вспыхнул и поднялся из-за стола. Все замолчали. Герасим обвел всех взглядом и подошел к двери. По его багровому лицу пробегали желваки. Сняв висевшую над дверью подкову, он подкинул ее, затем ухватил обеими руками. Напряглись мускулы на шее, на руках. Желваки на лице обозначились еще четче. Он крутанул подкову раз, затем другой. Пот от напряжения лился по его лицу. Он подошел к лесничему и положил подкову на стол.

– Нет, Алексей Абрамыч! Не боюсь я драться. Боюсь убить каво-нибуть в драке, грех на душу взять, – и сел на свое место.

Лесничий взял закрученную подкову, осмотрел ее и покачал головой. Затем подошел к Герасиму и обнял его:

– Не серчай на старика, не держи зла на сердце. Я пошутить хотел, а ты вона как, – и поцеловал его в щеку.

И, засмеявшись, уже обращаясь к гостям, добавил:

– Теперича я точно знаю, што мою дочурку никто не обидит. А подкова пусть на старом месте висит как память. Давайте выпьем, гостюшки дорогие.

Напряжение за столом прошло, снова посыпался смех, шутки. Когда начались разговоры о дне свадьбы, лесничий поведал о своем разговоре с батюшкой. Больше молчавший до этого, Никита Афанасьевич заговорил:

– А што, Алексей Абрамыч, отец Иоанн мудро рассудил. На Покров толпой венчаться как-то негоже. Да и люди, которых пригласят, будут головы ломать, куда лучшеть пойтить, штоб не обидеть каво. На Сергия – можеть снег не лечь. Покров иногда без снега быват. Получится – ни сани, ни телега. А на Иверскую-то всегда снег. Сани запрягай, и вперед. А молодые малость потерпят, – засмеялся он.

На том и порешили. Зажгли лампу. Становилось все веселей. Первым спохватился Никита Афанасьевич:

– А не пора ли гостям домой? А то моя Анна все глазоньки уже выглядела. Время-то к полуночи подходит.

Выпили на посошок, и все вышли на улицу. Прощались долго. Целовались, приглашали друг друга в гости. Ярко светила луна. Роман Емельяныч уселся вместе с учителем, так что Герасим оказался вместе с матерью и теткой Степанидой. Лошади шли шагом. Когда проехали Мокрое, позади грянуло:

– Степь да степь кругом,

Путь далек лежит...

– Слышь, Вер, – толкнула Степанида в бок сидевшую рядом соседку. – Глянь-ка, как учитель-то наш заливается. Ну, впрямь соловей в райском саде. Вот не ожидала-то. Твой-то ладноть, он всю жисть первый горлопан был. А этот-то!

– А што, Стеш? Чево таво, што учитель? Такой же мужик, как и все. Ума толь поболе. А щас и ево тож душа поет. Чай, не без ево участия саму путну невесту в приходе усватали.

Она счастливо засмеялась, обняла за шею сына и крепко прижала его голову к своей груди.

глава-17

 

Черусти Моск. обл.

© Copyright 2011-2016 Прибужье.рф