Владимир Большаков

 

Часть первая. Глава двенадцатая

 

Широко справлялась Пасха Христова! Гулял народ, отъедался после Великого поста. Всяк старался позвать гостей удивить щедротами души своей. Вера не могла нарадоваться на мужа. Тайком крестилась на образа.

- Господи! Милостивый! Неужто услыхал молитвы мои?

Роман Евдокимыч не перебирал. Хоть и сами ходили в гости, и к себе зазывали всех подряд – хозяин пил в меру. Улучив удобный момент, она обняла его.

- Евдокимыч! Ты прям не такой какой-то. Уж не заболел ли часом?

- Не, мать! – засмеялся он. - Не до вина щас, дела большие в башке крутятся. А дело на безделье не меняют. В Гусь, к приказчику, вота надоть ехать, заодно обрадую ево, што избушка нова на реке ждеть. К лесничему надоть нащет леса. Когда вот суседей в гости звал, за столом-то решил нащет стройки-то – сама, чай, слышала. Да и со старостой Бархоткиным – все решено. Сход, думу, против не будя. Магарыч свое дело сделат.

- Это так, Евдокимыч! – вздохнула жена. – Задумал ты - не дай Бог каждому. Деньгов-то хоть хватит?

- Должно, мать! Загашники свои растрачу. Если што – займу малость. Но в долги влезать не хочу. А не сделам щас, все, што задумал, потом не успею. Ктой-то в нутрях у меня сидит и подгоняет. Давай, мол, давай! Не тяни, - он положил жене руку на плечо. - Нам бы, мать, построиться да Гераську женить, а там – трава не расти.

- Ничево, Евдокимыч! Господь даст, и построим, и женим. Видал, как наш-то удалец к лесничему христоскаться полез? И прям как родня.

- Видел, видел! Хотя и негоже глядеть, но одним-то глазом косил в ту сторону.

- Ой, Евдокимыч! Вот если даст Господь, с лесничим-то породнимся. Честь-то кака!

- Не загадывай, мать! Чую, все хорошо будя. Ладноть, разболтался я с тобой. Пойду, к Ивану Шмелю зайтить еще надоть.

А Герасим ходил как в сказочном сне. Брат Михаил, который отличался замкнутым молчаливым характером, и тот, толкнув Герасима в бок, засмеялся:

- Ты че-то, братка, совсем башкой захворал, после тово как с дочкой лесничева похристосковался, ходишь как будтоть тя оглоблей по башке хрястнули. Просыпайся. А то до свадьбы не дотянешь.

Герасим улыбался и молча отходил, чтобы заняться каким-нибудь делом. Если дел не было, он сам начинал придумывать их. Приходили друзья, звали на вечерки, но он отнекивался. Иногда брал гармонь и наигрывал сам для себя и единственного слушателя Пашки. Тот в эти минуты не отходил от дядьки, сидел молча и слушал, моргая удивленными глазенками, никак не понимая, как это ловко у дядьки получается перебирать пальцами и нажимать на клавиши.

Сидя за обеденным столом, Роман Евдокимыч ел молча, обдумывая что-то в своей голове. Наевшись, он встал из-за стола, перекрестился и, взяв кисет, присел к печке.

- Гераськ, - обратился он к сыну. – Ты послухай, штой я те скажу. Вечор, как пойдешь проверять свои ветеря, и по утряне тоже – рыбу никому не отдавай. Завтрева к лесничему поеду. Рыбки и дичинки захватить надоть. А то время идеть, а дела на месте стоят. Негоже так.

Жена всплеснула руками:

- Кудыть тя, Евдокимыч, понесет? Подождал бы малость. Мост-то на Игунихе после паводка не наладили еще. Не дай Бог чевой.

- Не горюй, мать! Я на телеге не поеду. Я верхи, на Гнедке. Быстро обернусь. Решу дела с лесом и обратноть. Время летит, подсохнет, в извоз ехать скоро, а я ни с лесом ничего не решил, ни в Гусь к приказчику никак не вырвусь. Как привязал ктой-то. Не люблю я на месте топтаться.

До полудня было еще часа два, когда Роман Евдокимыч подъехал к дому лесничего. Соскочив с Гнедка, он привязал его к коновязи и, сняв два рогожных куля, подойдя к воротам, постучал. Открыл сам хозяин. Увидев гостя, всплеснул руками.

- А я думу, на кавойт Шарко залаял, а тут… Проходь, проходь, гостюшка дорогой. Христос воскресе!

Они расцеловались. Подошли сыновья Андрей и Митрий. Услышав шум, вышла на крыльцо и сестра Татьяна. Чинно поздоровавшись со всеми, Роман Евдокимыч протянул кули.

- Эт вам гостинца привез. Пудика полтора рыбки, жива еще, пяток селезенчиков, да косачей тройку. Герасим добыл.

- Ну, спасибочки ему передай, братеч мой! Давай, проходь в дом к столу, там и поговорим. Негоже у крыльца толкаться, не басурмане, чай, какие.

Когда вошли в дом, Татьяна уже накрывала на стол.

- Ну, давай, братеч мой! Присаживайся!

Помолившись на образа, они уселись друг против друга.

- Ты, братеч мой, как? Наливочки аль покрепче штой?

- Мне, Алексей Абрамыч, водочки плесни. Не люблю я наливочку, бабска то прихоть.

- Не скажи, не скажи, братеч мой! Я грешным делом наливочку люблю, ну, вольному воля.

Он налил из графинчиков по стопкам.

- Ну, давай, братеч мой! За праздник Великий. Штоб Господь здоровья всем послал, штоб живы и здоровы все были, штоб удача была во всем.

Они чокнулись и, выпив, начали закусывать. Алексей Абрамыч налил по второй.

- Ну, братеч мой! Давай, штоб не хромать, а там и о делах поговорим.

Закусив, Роман Евдокимыч отложил ложку. Помолчав, он почесал бороду.

- Вот у меня закавыка какая, Алексей Абрамыч. Строиться я решил, лесу мне надоть. Сам вишь, тесно бабам у печки становится. Жена, одна сноха, там Господь другу пошлет – не хороводы им у печки водить. Негоже так, да и дом-то старый уже. Вот и решился на стройку, пока сила есть да сума позволят.

Лесничий задумался.

- Эт, братеч мой, ладненько! А где второй ставить решил?

- Там же, Алексей Абрамыч! Срубы сделам, а там пятистенок разберу и на этом месте два поставлю. Места хватат. С соседями все обрешил, да и сход, думу, против не будя. Ставить другой дом на отшибе - кавой-то из сынов обидеть, а они мне оба дороги, да и хозяйство делить придется, а эт сам знаешь каково.

Алексей Абрамыч взялся за графинчик.

- Ну, давай, братеч мой, еще по одной. Да, задумал ты, братеч мой! – закусывая, произнес он. – Ноша-то кака! Пупок-то не развяжется?

- Не должон, Алексей Абрамыч! Если штойт, я его кушаком затяну.

- Кушаком – эт, Евдокимыч, неплохо. Только вот што скажу. Поздно ты спохватился – весна. А летний спил – не то. На дом надоть зимой лесок-то валять, пока он звенит. Зимы надоть ждать. А щас… - и он махнул рукой.

Увидев, как помрачнел Роман Евдокимыч, лесничий задумался.

- Давай, Евдокимыч, еще по одной. Мысля появилась. Выпьем – растолкую. Вот што, - закусив, произнес лесничий. - Тем годом касимовски купцы подряд на заготовку леса брали у матушки-барыни. Напилить-то напилили, а вывезти весь не смогли. Шкурили, знать, ево, штоб червяк не завелся, спилы замазали, штоб не трескалось, и сложили до зимы в штабеля на прокладки. Штабеля в Рязанове есть, в Бобрах тож, да на Роговской стороже. Если матушка-барыня даст добро, можноть взять там в долг, а зимой возвернуть. Все едино лежать будет, саннова пути ждать. Толь, Евдокимыч, не дай Бог подвести меня, под твое честно слово буду просить. А лесок хорош, по пять сажен распилен.

Роман Евдокимыч вскочил с лавки.

- Алексей Абрамыч! Милый мой! Да неужтоть я тя подведу? Вот пред образами святыми крест даю, - и он, опустившись на колени, перекрестился.

- Ладноть, братеч мой, вставай! Тебе, братеч мой, верю! Не верил бы – не говаривал и на себя таку обузу не брал. Теперича ставь свечку в храме, штоб барыня навстречу пошла. Не должна отказать, братеч мой, всю жизнь иху роду служу.

- Оно и лес-то, Алексей Абрамыч, в аккурат напилен. Я ведь срубы хочу шесть сажен на три, да капиталка посередке.

Настроение у обоих поднялось. Когда выпили еще, беседа пошла задушевней.

- А с какой стороны плотников кликать, братеч мой, решил?

- Зачем кликать-то, Абрамыч? Свои есть с Шишкина, Егор Клюев с сынами. Они мне нову избушку на реке срубили, на той неделе, даст Бог, поставят. Милости тады прошу на рыбалку, да и про дома я им тож заикнулся. Вроде согласны. Даст Бог – срядимся.

- Ну, братеч мой, справны мужики, знаю. Ничаво плохова сказать не могу, с совестью к работе относятся. А про рыбалку – спасибо, толь не рыбак я, братеч мой. Эт Гераська твой мастак, а я… Куды мне! Можа, сынки када и забегут.

Упоминание о сыне омрачило душу Роман Евдокимыча. Лесничий, глянув на него, удивленно произнес:

- Штой с тобой, братеч мой? Штой еще не так? Давай выкладывай до кучи, мож, и помогу чем.

- А штой тута помогать, Алескей Абрамыч! Сам ведь не слепой, видишь, чай. Сохнет мой Гераська по твоей Зинаиде, места не находит. Как подступиться к те нащет сватов – не знаю. Всю стройку-то для нево и затеваю.

Лесничий взял графинчик, налил.

- Давай, братеч мой, выпьем, и я те как отец отцу без обиды скажу.

Выпив и зажевав огурчиком, вытер бороду и задумался. Затем, глянув в глаза Роман Евдокимычу, произнес:

- Вот што, братеч мой! Тебе сын дорог, и мне дочурка дорога. Больше жизни люблю. Вылитая мать-покойница: и статью, и характером. Я ей пред Богом обещал, што насильно отдавать не буду. Каво выберет сама, тот и мне мил будет. По мне, братеч мой, вес едино. Хошь князь, хошь купец, хошь мужик простой – лишь бы ей люб был. И слова свово, даннова перед Богом, я, братеч мой, менять не буду. Вот мой сказ. Скажет «да», отказа сватам не будя. А шоб ни себя, ни вас не мучить, щас и спросим.

Он подошел к окну, открыл его и крикнул во двор сыну:

- Митрий, покличь Зинаиду! Скажи, папаша просят.

Через некоторое время в дом вошла Зинаида. Поклонившись гостю, она негромко произнесла:

- Доброва здравия, дядя Роман! Што звали, папаша?

В платье, поверх которого была надета меховая душегрейка, в ярком платке, завязанном сзади, под который были убраны аккуратно черные волосы, с румянцем на щеках – она была хороша.

- Тут вот штой, дочка. Роман Евдокимыч по делам приехавши, а заодно тут разговор зашел.

Он замялся, не находя нужных слов. Затем махнул рукой.

- Доченька, солнышко мое! Если Роман Евдокимыч сватов пришлют, пойдешь за Герасима? Твоя воля! Как скажешь, так и будет.

Зинаида вспыхнула как маков цвет. Глаза ее повлажнели, черные длинные ресницы заморгали часто-часто. По щекам скатились слезинки. Не зная, что делать, она немного постояла, затем подбежала к отцу и опустилась пред ним на колени. Глянув отцу в глаза, она тихо произнесла: «Пойду, папаша», - и, уронив голову ему на колени, заплакала.

глава-13

 

Черусти Моск. обл.

© Copyright 2011-2016 Прибужье.рф