Владимир Большаков

 

Цыганский омут.

 

Пролог.

 

 

Богата наша Мещера! Богата всем! Дремучими лесами, зверем и рыбой, ягодой и грибом, озерами и речками с таинственными и загадочными названиями. Почти в самом сердце Мещеры, словно разрезая ее пополам с севера на юг, катит Бужа темные воды свои. Собирает по капелькам воду с многочисленных болот и торфянников, и несет в подарок Святу-озеру. За что платит дань, за каки-таки грехи – никто не знает и не ведает.

Испокон веков селится люд на берегах  ее. Выбирали место повыше, судача меж собой: «Щас-то, смирна как ягненок, а придет весна – не приведи Господи! Разбуянится, словно мужик на Престольный праздник и не подходи к ей. Мосты, стога – как пушинки полетят!» Широко разливалась Бужа. Порой по вершинкам кустары и можно было угадать её русло. А отгуляет свое, успокоится – хоть в телегу запрягай. Зазвенит смех купающихся ребятишек, заскользят по водной глади рыбачьи лодки.

Любил народ реку свою, поминал в молитвах и песнях. И лишь одного места на реке избегали. А кому доводилось проплывать здесь, то шептали, истово крестясь молитвы и испуганно озирались по сторонам. Да и жилья поблизости не было. Ближайшая деревня отодвинулась от этого места аж на две версты. А уговорить  искупаться здесь кого, нельзя было ни за какие деньги. Говорили, что в ясные лунные ночи слышатся из водных глубин ржанье коней и гортанные песни потопленных здесь цыган, видятся костры и поставленные в круг цыганские кибитки. Слушали – крестились, но проверять никто не ходил. Передавалось из поколения в поколение, что когда-то очень давно, утопили здесь цыганский табор со всеми конями, шатрами и кибитками. И звалось с тех пор это место на реке – Цыганский омут.

Раз мужики, подбадривая друг друга и хлебнув для храбрости, решили измерить глубину омута. Заплыли на лодке на середину, привязали груз к двадцатисаженной веревке и опустили в водную глыбь. Словно в пропасть провалился груз. Бросили мужики веревку с грузом и вернулись домой, долго еще сокрушенно покачивая головами.

Как гром среди ясного неба, грянул слух, что шевертенский рыбак Коля Белый плюнул на все пересуды и выкопав на высоком берегу омута землянку, неделями проживал там. Заявив, что лучшего места – на всей реке не сыскать. Ничего не смогли бабы придумать в своих бесчисленных разговорах у колодца, как то, что знается Коля Белый с нечистой силой. А тот лишь посмеивался, почесывая затылок. Некоторые из мужиков, чтоб испытать дух свой, «чай мы тоже не лыком шиты», искали причину зайти к Коле, да остаться там с ночевкой. А утром, возвращаясь домой и гордые собой, посмеивались над недавними страхами.

А омут? Омут жил своей жизнью. Много чего он повидал на веку своем. Что для него людские пересуды. Жил своей замкнутой жизнью, как одинокий угрюмый старик. Даже с солнышком, с которым встречался каждое утро и которое заигрывало с ним, незаводил дружбы. Отталкивал лучи от водной глади своей. Словно опасался, что прознает оно про тайны его, разнесет по всему белому свету. И потеряет он весь свой авторитет и таинственность. Людям-то что? – они придут и уйдут. А ему еще жить да жить!

 

 

Часть 1.

 

Глава 1.

 

Герасим облегченно вздохнул и поставил вещи у вагона. Проводник взглянул на билет и произнес:

- Проходите, располагайтесь где вам удобно.

Герасим, так как пассажиров было еще мало, выбрал себе место у окошка. Снял солдатскую скатку, поставил на сиденье сундучок с небогатым солдатским скарбом и с особой осторожностью завернутую в шаль, гармонь.

Эту гармонь Герасим приобрел на сбережения от скудного солдатского жалованья. Он любовно погладил гармонь ладонью и улыбнувшись вспомнил, как чуть ли не год ходил в музыкальную лавку Юлия Циммермана и уговорил того, чуть ли не в половину продать гармонь дешевле. Настойчивость солдата удивляла прожженого торговца и в конце концов, он махнув рукой уступил. А гармонь, за любовь и выбор солдата, платила своей любовью. «Поповка» с колокольчиками могла по настроению Герасима и заплакать и засмеяться. Колокольчики, по которым ударяло специальное устройство, приводимое в действие большим пальцем, звенели то по-весеннему звонко и радостно, то по-осеннему глухо и тоскливо.

Была глубокая осень. День, который сегодня выдался, был исключением среди дождливой хмари и низких неприветливых облаков. Словно сама природа возрадовалась, что у Герасима все позади: пять лет солдатчины, муштры, зуботычин и теперь он, отдав долг своему Государю, едет наконец-то домой.

Сняв папаху и положив ее на гармонь, Герасим подумал и вышел из вагона на перрон. Красота Рязанского вокзала поражала. Строительство еще не было закончено и на многочисленных  лесах сновали мастеровые.

- Что¸ служивый, домой? – спросил проводник, с интересом окидывая взглядом статную фигуру солдата.

- Да, золотой, все! Пять лет отдал Государю–батюшке, теперь вот ближе к дому подаюсь. Утром вот на Николаевский прибыл, весь день по Белокаменной гулял – когда еще доведется. Устал шибко, чайку-бы попить – и Герасим улыбнулся.

- Ну, эт служивый, нет ничего проще. Вон кубовая, где народ толпится, там и наберешь. Чайник я тебе сейчас дам, я заодно стаканчик – другой выпью, до отправки еще больше часа. А за вещички не бойся, я пригляжу.

Он вынес Герасиму большой медный чайник и тот, чуть ли не бегом, направился к кубовой. Вернувшись в вагон, он достал маленький заварной чайник, заварку в жестяной коробке и бросив пару щепоток, залил кипятком. Затем, накрыв все это папахой, вышел из вагона.

- Ну что, золотой, минуток пять и можно будет чайком побаловаться - сказал он проводнику.

- Нет уж, придется тебе, служивый, одному чаевничать. Вишь, пассажиры стали подходить.

В вагон первого класса важно шевствовали господа, сопровождаемые слугами, носильщики вносили в вагон их вещи. Простой люд носильщиками не пользовался. Сам тягал узлы, тюки, сундуки – сгибаясь и пошатываясь под их тяжестью. Герасим вернулся в вагон, в котором уже весело шумел прибывающий народ. Напротив его вещей, на соседнем сиденье, расположился пожилой священник. Герасим подошел и сложил ладони для благословения:

- Благословите, батюшка!

Тот поднялся, перекрестил солдата и снова уселся на свое место.

- Давайте чаевничать, батюшка - и снял папаху с чайника.

В нос шибанул ароматный запах свежезаваренного чая.

- С огромным удовольствием, служивый. Чай пить – не поле пахать. Да и устал я изрядно в Белокаменной, день-деньской на ногах. Все косточки гудут.

И он, улыбнувшись, стал доставать из дорожной корзины кружку, вареные яйца, баранки. Герасим тоже извлек свои запасы, которые приготовил в дорогу. Сало, хлеб, пару луковиц и в жестяной коробочке, наколотый мелкими кусочками, сахар.

Раздался первый звонок и проводник, пройдя по вагонам, предупредил провожающих. За разговором и из–за шума в вагоне Герасим и священник не слышали второй звонок и удивленно глянули в окно, когда после третьего звонка поезд, лязгая буферами, медленно тронулся. К ним подсели два крестьянина и затолкнув узлы под лавки, попросили разрешения налить чаю.

- Из чьих сам-то будешь и далека-ли твоя дороженька? – спросил священник, откусывая баранку и прихлебывая чай из кружки.

- Да я, батюшка, первый раз по этой дороге еду. В армию-то шел через Туму, да Рязань, а щас вишь – «чугунку» построили. Отписали мне родственники в Питер, что щас удобней по новой «чугунке» добираться. Вот и пытаю судьбу. До Черустей надоть мне, а там до Ильичева верст пятнадцать, а там-то, версты три-четыре и дома. Вот только сказывают, от Черустей еще поезда не ходют.

- Эк, служивый, нашел чем голову забивать. До Черустей вместе доедем, а там с Божьей помощью оказия найдется. «Чугунку» - то дальше ведут и рабочих везут, и материал разный – доберешься. Мир-то не без добрых людей.

- Так-то так, батюшка! Я особо и не тужу. А тебе-то далече от Черустей? Может по пути? – и Герасим улыбнулся.

- Не служивый! Мне в другую сторону, да и рукой там подать. Пять верст всего-то. В Пустоша, приход там у меня.

- Ну и дела, - протянул Герасим, - бывал я, батюшка, в Пустошах и в храме вашем, Покрова Пресвятой Богородицы, бывать доводилось. Красивый храм. Радитель-то мой извозом занимается. От самого Памфилова посуду возют. Вот и сподобил Господь немного поколесить с ним. Комаров Роман Евдокимыч, может слыхали?

- Да как не слыхать? – засмеялся священник. – И не только слыхать, за столом вместе сидеть доводилось. Крепкий хозяин, крепкий! Только горяч больно. Чуть что не так, как кипяток закипит, удержу нет. Да как же с таким радителем, тебе на службу угораздило попасть?

- Вот так, батюшка и попал. Сам только щас сказал: - «горяч больно». Из-за горячности-то и угодил. Да, не жалею я, на мир хоть посмотрел.

Мужики, которые сидели рядом, давно хотели влезть в беседу и тут, воспользовавшись случаем, один из них произнес, напуская на себя важный вид:

- Эт тебя, служивый, Господь наказал, за непослушание радителя.

- Не, мужики, вы тут малость не правы. Горячность бывает разная. Одна - от ума, другая – от гонора. Мне-то уж на исповедях, всякого довелось наслушаться. Да и правда у каждого разная. Если нет тайны – расскажи, служивый. Душу очистишь, да и другим - может наукой послужит. Дорога дальняя, заодно и ее скоротаем.

Герасим задумался. Пальцем пригладил усы, достал кисет и посмотрел на священника. Тот понял его взгляд:

- Закуривай, закуривай, служивый. Мы к табаку привыкши. Чай, русские люди, а не нехристи какие-нибудь.

Услыхав эти слова, сидевшие рядом мужики тоже полезли за кисетами. Пыхнув дымом, Герасим еще раз пригладил усы;

- Был у мово радителя друг. Уважаемый, мельницу держал, Андрей Иваныч! Уважал я его, да и с сыном его Мишкой годки были. Дружили. Да дочь, Нюрка. Годка на три постарше. Все бы ничего, да блудлива была. То с одним в омете видели, то с другим. В подоле не принесла, а в народе всяко говорили. Рот-то людям не закроешь. Да еще рыжа. Волосы как огонь, все лицо в конопушках. Вот и вздумал радитель меня на ней женить, породниться с Андрей Иванычем, а я – в отказ. Нашла коса на камень. И матушка на моей стороне была. У радителя – гонор взыграл, никого слушать не хочет. Женю – грит, а ослушаешься – на смерть запорю. А я – ни в какую. Напился до умопомрачения, все окошки в доме переколотил, меня кнутом разов пять перепоясал. Утром опохмелившись, позвал меня на гумно, еще разок кнутом опоясал и сказал: «Выбирай! Или свадьба, или сейчас еду в уезд - пойдешь в солдаты». Вот так я и оказался на службе. Хорошо, Господь, своей милостью не оставил. Стать моя начальству приглянулась. Не загнали на край света, а определили - в Питер. Вот пять годков там и провел. С первачка туго приходилось, а потом - с Божьей помощью, попривык. Даже после службы оставляли, в унтера выйти.

- А чево ж ты? – мастеровой, который сидел напротив у окна, пересел ближе, потеснив мужиков. – Жил бы в Питере, ни забот, ни хлопот.

- Не! Ни городской я! Деревня снится. По ночам чую, как пашня пахнет. Лихо мне в городе, душа ноет. Да и радитель, писали мне, поостыл. – Герасим посмотрел в окно и снова полез за кисетом.

На улице темнело. Проводник начал ходить по вагону и зажигать фонари.

- Щас Гжель будет  - объявил он. -  Долго простоим. Паровоз воду брать будет и дровами грузиться. Кто хочет – может  за кипяточком сходить.

Молча слушавший Герасима священник, погладил бороду и с грустью произнес:

- Да, служивый! Не знаю, что и сказать. Радительская воля и твоя правда - все в один клубок переплелось. Найди тут, что и как. Оставим все на волю Божью. Время и Господь – все расставят на свои места.

Поезд остановился. Один из мужиков, взяв чайник, ушел за кипятком. Мастеровой сел на его место:

- А слышь, служивый! Я вон гляжу эт ни гармошка у тебя?

Герасим улыбнулся:

- Она самая. От жалованья отрывал. А все-таки купил. Будет в деревне чем душу согревать, да девок веселить в праздник.

Он бережно поставил ее на колени и развязал шаль. Свет фонаря упал на гармонь и она засверкала под тусклыми лучами, как живая. Герасим нежно погладил ее и просунув большие пальцы рук в специальные ремешки, ударил ими по клавишам. Раздался нежный звон колокольцев, затем растянул меха. Тягуче тоскливо, надрывно плача – полилась «Лучинушка». Услышав звук гармоники, люди в вагоне стали подходить ближе к гармонисту. Они стояли, затаив дыхание, очарованные игрой и когда Герасим закончил песню, один из подошедших, по виду то ли из лавочников, то ли из приказчиков, смахнув слезу из глаз, произнес:

- Что ж ты, окаянный, с людом-то делаешь? Аж в слезу прошибло, туды твою в коляску  - и повернувшись, пошел в конец вагона. Он вернулся быстро, держа в руках четверть. – Растеребил ты мне душу, служивый. А без вина – что за песня у мужика? Баловство одно. Батюшка наверное, ругаться не будет? -  засмеявшись, глянул на священника.

- Я не против, я малость тоже пригублю. Чай у меня тоже душа-то есть.

Хозяин четверти, ударом ладони по дну ловко выбил пробку, взял со стола кружку, налил в нее и с поклоном протянул батюшке. Тот перекрестился, выпил и смачно крякнул. Выпил Герасим, сам хозяин, подошедший проводник. Заблестели глаза, шумнее стал разговор, закурили.

Герасим снова тронул гармонь. Песня сменяла песню. «Меж высоких хлебов», «Коробушка», «Ах вы, сени, мои сени». А когда гармонь, всплакнув всеми голосами, выдала «Барыню», кто-то не выдержал и свистнув, пустился в пляс.  Никто не слышал, как тронулся поезд, как застучали колеса. Теперь гармонь отмеряла время. Первым пришел в себя священник. Откинув полу рясы, он достал часы и щелкнув крышкой, удивленно произнес:

- Вот тет, да! Времечко-то уж! Ну, народ – пора и честь знать. Скоро первые петухи запоют, да и гармониста-то замучили совсем. Взопрел весь. Пора всем и вздремнуть.

Герасим вышел из душного вагона в тамбур и закурил. Свежий воздух приятно остужал тело. Покурив, он вернулся на свое место. Батюшка уже дремал. Герасим бережно завернул гармонь в шаль, поставил ее на сундучок, прикрыв шинелью и усевшись поудобней, почти сразу уснул.

- Служивый! Эй, служивый! Проснись, приехали! Черусти! – Герасим открыл глаза. Священник стоял рядом и похлопывал его по плечу. – Ну и спать ты здоров. Храпел так, аж фонари тухли - рассмеялся он. Давай выходить – приехали.

 Быстро собрав свои нехитрые пожитки, Герасим вместе со священником, направился к выходу. Проводник помог им сойти на перрон. Желая им счастливого пути, он хлопнул Герасима по плечу и задушевно произнес:

- Спасибо, служивый! Давно я такой игры не слыхал. Дай Бог тебе всего! – и пошел назад в вагон.

Герасим оглянулся. Несмотря на ранний час, отовсюду раздавался шум и чувствовалась суета. Напротив перрона, сиял своей новизной и великолепием вокзал. Слева от него возвышалась водонапорная башня. Правее вокзала виднелось, строящеееся из красного кирпича, депо. Везде сновали люди, слышалось ржание лошадей. Герасим и священник вышли на привокзальную площадь. Около одной подводы, священник остановился, разговорился с возчиком. Минуту спустя он повернулся к Герасиму:

- Поеду я! Довезет меня добрый человек. Как хоть тебя зовут и в какую деревню ты едешь? А то столь время вместе провели, а имени твоего так и не знаю.

Герасим улыбнулся:

- Герасимом меня нарекли, а Родина моя – деревня Спудни Палищенского прихода.

- Ну, что ж, Герасим! Будешь в храме, кланяйся отцу Михаилу. Знакомцы мы с ним. А когда будешь в Пустошах – заезжай! Всегда рад видеть. Аль один, аль с радителем своим.  Всегда встречу! А теперь – прощай! – Священник перекрестил Герасима. Жизнь твоя будет тяжелой, но праведной. Много случится, из-за чего будешь лить слезы. Такова жизнь. Прощай, служивый.

И подвода, поскрипывая колесами, тронулась от вокзала. Герасим, оставшись один, огляделся и увидев человека в красной фуражке, направился к нему:

- Слышь, золотой, подскажи как мне до Ильичева добраться!

 

- До Ильичево, говоришь? Да дорог много. Хошь поезда дожидайся, а хошь иди вон на пакгауз, мож с какой попутной подводой поедешь  - и он махнул рукой в сторону пакгауза, который находился чуть дальше водонапорной башни и где шла погрузка двух вагонов. – Мне б побыстрее. – А побыстрее – служивый никак. Часика два все равно придется подождать. Вон вишь паровоз дровами грузится - и дежурный махнул рукой в сторону стоящего на крайнем пути паровоза. – Вот погрузится, зальет воду, вот тогда и поедешь. Он шпалы и доски в Нечаевку повезет. Механик не откажет, подкинет до Ильичево-то. А пока погуляй, в трактир загляни – время есть. Поблагодарив, Герасим подхватил сундучок, гармонь и направился в сторону вокзала. Ему было интересно все. Ему не верилось, что на этом месте, буквально лет пять назад шумел дремучий лес. Сейчас об этом напоминали лишь отдельно стоявшие огромные сосны, вокруг построек. Сразу за вокзалом, стояли три новеньких, с причудливыми крышами дома. В них видимо располагались конторы и жило начальство. За ними лежал лес в штабелях, стояло несколько высоких козел, на которых, несмотря на ранний час, орудовали мужики огромными пилами, распуская бревна на доски. Герасим прошел еще немного, поставил вещи на землю и достав кисет закурил, раздумывая, как убить время. Хотел зайти в стоявший напротив трактир, но есть не хотелось. Почти сразу же за трактиром несколько десятков мужиков  копали огромный пруд, вывозя тачками землю наверх по деревянным настилам. – Эй, посторонись! Герасим от неожиданности аж вздрогнул. Чуть ли не на него катила подвода, груженая кирпичем. Шедший рядом с лошадью, рыжебородый мужик, в одной белой рубахе навыпуск, помахивал вожжами. «Чего рот  раззявил! Не видел, как пруды копают? Взял бы, да помог мужикам! Да только с такой спинищей тачка для тебя мала будет. Ну, ничего, я лошадь выпрягу, а тебе подводу отдам  - захохотал он и хлопнул Герасима по плечу. Тот в сердцах ругнулся, бросил недокуренную самокрутку и подхватив вещи, направился в ближайший трактир. У трактира стояли четыре погожих подводы. Привязанные лошади мирно жевали сено. На вывеске у двери был нарисован самовар и написано «Трактиръ. Кашин и К». Как только Герасим открыл дверь, в нос шибануло запахом щей, чего-то жаренного и вкусного, что он самопроизвольно сглотнул слюну. Подскочивший мальчишка, заглядывая в глаза и вытирая руки о фартук, уважительно произнес: «Проходите, дяденька-солдат, усаживайтесь! Что прикажете?» Герасим прошел к столу у окна. Усевшись на стул, положил руки на до желтизны выскобленный стол и огляделся. За соседним столом, на котором возвышался огромный самовар, сидели и пили чай четыре бородатых мужика, видимо возчики подвод, которые стояли у трактира. За другим, уронив голову на стол, сверкая лысиной, спал видимо пьяный мужик.  Более в трактире никого не было. Увидев незнакомого посетителя, из-за прилавка вышел и подошел к столу, видимо сам хозяин. Он слегка наклонил голову и с достоинством произнес: «Хозяин этого заведения Дмитрий Артемьич Кашин, к вашим услугам, что изволите-с?» Он был высокого роста, русые волосы и такая же борода, были аккуратно подстрижены. Плисовые штаны, заправлены в хромовые, начищенные до зеркального блеска сапоги. Синяя рубашка на выпуск, подпоясана шелковым крученым пояском. Из кармана черной жилетки, свисала золотая цепочка от часов. Умные серые глаза, смотрели с уважением и ожиданием. – Мне б чайку с баранками – Герасим улыбнулся и немного погодя добавил – Время убить надо.  Васька! - крикнул хозяин мальчишке - Самовар мигом, да баранок прихвати. На мою долю чашку не забудь, за компанию со служивым чайку попью. С Вашего разрешения -  добавил он, усаживаясь напротив Герасима.  – Да пожалте. Мальчишка притащил пышущий жаром самовар и водрузил его на стол. Затем на столе появился поднос, на котором стояли укрытый заварной чайник, сахарница с мелко наколотым сахаром, тарелка с баранками и две чашки с блюдцами. Откуда и куда, служивый, путь держишь? – спросил Дмитрий Артемьич, разливая чай по чашкам. Герасим провел пальцем по усам. «Из Питера  добираюсь, со службы. Да уже почти добрался. Верст пятнадцать осталось – и дома. До Ильичева доберусь, а там рукой подать – он прихлебнул чай из блюдца.  Знакомы мне те места, знакомы. Сам бывал, да и люди оттуда заезжают. Вчера буквально  на твоем месте сидел знакомый мой давний, обедать заезжал. Раньше-то как, посуду возили из Перхурова, от Памфилова обозами на лошадях, до больших городов, а сейчас – десять верст всего и вот она – «чугунка». Вот и возют сюда, а здесь на пакгаузе в вагоне грузят. Вот и возьми, ядрена вошь! Фон Мекк вроде бы и не русский, а что для России сделал. Не всякий столь сделает «Чугунка» - эт брат, большое дело. Пять лет назад, здесь дремучий лес стоял, а щас... Вот оно, ядрена вошь, Богом, как все предусмотрено. Был лес, а щас – вон станция какая, сам небось видел. Ожило место, зашумел народ, да и заведенье мое не пустует, то один заглянет, то другой. Вчера буквально об этом с Роман Евдакимычем говорили.

- С кем? – и Герасим, широко открыл глаза, начал подниматься со стула.

- Ты чего, служивый, ядрена вошь, глазища-то выкатил? Знаешь, что ль ево?

- Да как не знать? Роман Евдокимыч Комаров, чай мой родитель.

-Да ну? То-то я, ядрена вошь, гляжу, обличьем ты мне ково-то напоминаешь? А тут - на тебе! Ну и дела – приговаривал он сокрушенно покачивая головой. – Васька! Мигом сюда. Вот что – сказал он, подбежавшему мальчишке. – Быстро водочки и закусь сообрази. За такое дело, ядрена вошь, грех не выпить. Дело-то вон какое на поверку вышло.

- Погодь, Дмитрий Артемьич, перебил его Герасим. Ты как хошь, а я не буду, негоже мне. К родителям приеду, а от меня вином тащит. Осерчают еще. Я думаю, не последний раз видимся, будет еще время выпить. Да и пора мне, а то еще паровоз без меня уедет.

- Ну, как знаеш, служивый, я от чистого сердца. Да имя-то твое как? А то все служивый да служивый.

- Герасимом меня нарекли.

- Герасимом говоришь? Эт, ядрена вошь, хорошо. Знаться будем. Он вышел проводить Герасима на крыльцо и долго жал ему руку. Вот, ядрена вошь, мир-то как тесен. Надо ть ведь! – все удивлялся он.

Дежурный, в своей красной фуражке, стоял на том же месте, как будто никуда и не уходил.

- Ну ты где шляешься? – еще издали закричал он. – Вот уедет машина без тебя, пошлепаешь тогда пешком-то, тады и узнаешь –  засмеялся он. – Ну, пошли провожу.

Они подошли к дышащему паром паровозу.

- Эй, Кузьмич - крикнул дежурный, - принимай гостя.

Из окна высунулось лицо в фуражке и махнуло рукой.

- Ну, счастливо служивый.

Дежурный хлопнул Герасима по  плечу и повернувшись, пошел назад. Герасим поднялся наверх и поздоровался. Он первый раз в жизни попал в кабину паровоза и его все удивляло. Справа у окна сидел, потягивая трубку, с важным видом механик. Двое других, видимо помощник и кочегар, стояли рядом и с интересом смотрели на Герасима. – Располагайся вон на моем месте - сказал один из них, кивая на сиденье с противоположной стороны. Герасим поставил на пол сундучок, положил сверху гармонь и шинель, а сам остался стоять, держась за спинку сиденья. Герасим увидел в окно, как рука семафора стала медленно подыматься.  Ну, с Богом! - Механик дернул за блестевший медью рычаг, чего-то нажал и паровоз, свистнул, выпуская клубы пара, медленно тронулся с места. Депо, строящиеся дома, стали уходить назад, а паровоз, как бы раздвигая могучими плечами деревья, вползал в лес. Повсюду вдоль насыпи суетились люди, двигались подводы. Распиливали лежавшие на земле деревья, ставили столбы, натягивали провода. Помощник тронул Герасима за рукав и махнув рукой на окно, крикнул: - Зима скоро, вот подрядчики и суетятся, телеграф тянут. Без телеграфа на «чугунке» никак нельзя.

Спустя некоторое время, лес слева как бы отодвинулся в сторону, открывая глазам поляну, на которой, сверкая желтиной срубов, стояли три новеньких дома. Из трубы одного из них шел дым. Паровоз медленно остановился. Помощник спрыгнул из кабины на землю. Кузьмич раскурил потухшую трубку. Кочегар, дернув за рычаг, раздвинул створки топки. В кабину сразу пахнуло жаром. Бросив в топку с десяток полусаженых поленьев, он закрыл ее и достав кисет,  стал закуривать. Закурил и Герасим. Появился помощник. «Трогай, Кузьмич! Отцепил. Велел десятнику быстрей выгружать. Обещал управиться». Кузьмич кивнул и дернул за рычаг. Покуривая и поглядывая в окно, Герасим не сразу понял, что за строение показалось впереди. И вдруг…  Да это же мост через Тассу, догадался он и жадно впился глазами в окно, но разглядеть ничего не успел, лишь блеснула вода сквозь перила моста и кусты, роняющие в воду желтые листья. Почти сразу же за мостом лес стал уже уходить в обе стороны от «чугунки». Появились дома. Они были такие же новенькие, как и на первом полустанке, но теперь их было больше и они стояли по обе стороны от «чугунки». «Тасин!» – крикнул помощник. – Сейчас еще отцепляться будем. Кочегар вновь подкинул в топку. Герасим подошел к Кузьмичу и встав у него за спиной, глядел в сторону леса. «Что не терпится? – Кузьмич понимающе улыбнулся и пыхнул трубкой. Потерпи, сейчас здесь отцепимся, да у моста через Бужу доски да брус оставим, а там и Ильичев твой. Получаса не пройдет. Истосковалась видно душенька на чужбинке? Понимаю тебя, служивый – и увидев появившегося в кабине помощника, тронул паровоз с места. Рельсы «чугунки» уходили вниз и поворачивали влево. Паровоз катился сам. Кузьмич внимательно глядел вперед  и притормаживал, не давая составу разогнаться. И вдруг… прямо за поворотом Герасим увидел громадину моста. Он впился в него взглядом, и сердце бешено заколотилось. Бужа! Бужа! Бужа! – как молотом застучало в висках. Паровоз еще до конца не остановился, как он вперед помощника спрыгнул на землю и вниз по насыпи, чуть не падая, побежал к реке. Он забежал в воду, не замечая, что вода льется за голенища сапог, наклонился и черпая пригоршнями воду, стал жадно пить. Вкус этой воды снился ему долгих пять лет. Он пил и плескал эту воду себе в лицо, не замечая, как капли воды смешивались со слезами, медленно катившимися из глаз. Перестало стучать в висках. Успокаивалось сердце. Он вышел из воды и огляделся. Он бывал здесь, но тогда не было моста, ему приходилось подниматься на лодке до самого Тихонова. Громадина моста изменила  вид реки и придала ей гордое величие. Он мог и отсюда добежать до дома. Все было свое, родное. Верст пять до Цыганского омута. Берегом реки а там  версты две еще и вот он … родной дом. Но в паровозе лежали его пожитки, а из окна  кричал Кузьмич, призывно махая рукой. «Что служивый, проняло?» – спросил Кузьмич, когда Герасим поднялся в кабину паровоза. - «Закури, успокойся! Недолго осталось, десяток минут – и Ильичев. Родина, брат, великое дело. Выше Бога и Родины - у русского мужика ничего нет». Затягиваясь самокруткой и погрузившись в свои мысли, Герасим даже не заметил оставшийся путь. Лязгая буферами, паровоз медленно остановился. Герасим спрыгнул на дощатый перрон. Помощник и кочегар подали ему вещи, помахав на прощанье рукой. Счастливо, солдат, Бог, тебе в помощь - крикнул Кузьмич из окна и улыбнулся.

В Ильичеве, как и везде, кипела работа. Новенький вокзал, новенькие дома. Господи, что на белом свете деется? Всего пять лет прошло, а ничего не узнать. Раньше здесь стояла одна лесная сторожа, а щас … Он шел по лесной дороге, вдыхая полной грудью родной воздух и не сразу услышал скрип колес, догонявшей его подводы. Эй, посторонись, мил человек! Он отошел в сторону, снял папаху и поклонился. Подвода поравнявшись с ним, остановилась. Чего сапоги топчешь? Они еще пригодятся. Садись, братеч мой, подвезу. На подводе сидел, держа вожжи в руках, лесничий Алексей Абрамыч Мурышкин. Ближе к задку, свесив ноги и покачивая ими, сидела молоденькая девушка изумительной красоты. Герасим встретился с нею взглядом и румянец на ее смуглом лице, стал еще гуще. Сердце его обдало какой-то непонятной доселе теплотой. Не узнали, Алексей Абрамыч? Тот приложил руку козырьком, защищаясь от солнечного света и вглядываясь в лицо солдата. «Постой, постой, братеч мой! Да ты, коль не ошибаюсь, братец мой, Романа Евдокимыча сынок! Герасим  заулыбался и кивнул. Вот так дела, братеч мой, вот так дела! Встреть где, не узнал бы. Ей Богу, братеч мой, не узнал бы! Да куда ты такой, братеч мой, вымахал? Был-то помню не малой, а щас … Смотришь, братеч мой, аж жуть берет. Ей, Богу! Спинища-то, хоть печь русскую на ней ставь. Ей Богу. Братеч мой, без обиды скажу – и рассмеялся. Да и кличут-то тебя, дай Бог памяти, Гераська. У меня, братеч мой, память хороша. Вот радость-то Роман Евдокимычу с Верой, вот радость. Вот подарочек им Бог послал к Покрову» – приговаривал он, помогая Герасиму положить вещи на подводу.

А я вот с дочуркой в магазею ездил. Тож к Покрову обнову покупать. Всего в волю, а нет братеч мой, все равно обнову к празднику дай. Одна она чай у меня, Зинка-то, вот братеч мой и балую. Хотя кроме нее, братеч мой, еще четверо. Но те мужики, с теми проще. Герасиму было хорошо. Он сидел, слушал Алексея Абрамыча, изредка поворачивая голову к девушке, он видел, как гуще становился румянец на ее лице. Лесничего в округе уважали. За справедливость, за честность, за желание помочь людям. Добродушно посмеивались над его привычкой вставлять в разговоре «братеч мой». Алексей Абрамыч свернул вправо, объезжая Орлово, по задам. И когда за деревней дорога поднялась на бугор, Герасим попросил остановиться. Он слез с подводы и еле сдерживая слезы,  стал глядеть вперед. Верстах в двух под лучами редкого солнышка сверкал белизной стен и золотом крестов, храм в Палищах. А чуть правей – вот она рядом – его родная деревня Спудни. Желтизна убранных полей, перемешивалась с желтизной последних, не успевших опасть листьев. Кое-где чернели вспаханные и засеянные озимыми пашни.

К дому лесничего подъехали задами. Герасим хотел снять вещи с подводы, но Алексей Абрамыч замахал руками. Негоже, братеч мой, негоже, а что я Роман Евдокимычу скажу? Посередь дороги сына бросил? Щас вон сыны сгрузят все и вот Митька тебя доставит к дому. Андрей, Митька – быстро все выгрузить! А потом Митька, Гераську в Спудни отвезешь. Он чай, Роман Евдокимыча сынок». Те быстро все сняли с подводы на землю. Ладно Митька, езжай! Андрюшка все перенесет. Он подошел и протянул руку Герасиму. «Ну, братеч мой, в гости не зову, тебе щас не до гостей, коль дом рядом. Роман Евдокимычу с Верой, поклон передай. Зинаида, которая все время стояла рядом, украдкой поглядывая на Герасима, поклонилась ему. Взгляды их опять встретились… Герасим сидел на подводе, пьянея от счастья. Еще чуть-чуть – и он дома. Как хорошо, что он встретил Алексей Абрамыча. А Зинаида… Митька, сидевший впереди, держа вожжи в одной руке и ерзая от нетерпения, все-таки собрался с духом. Дядька Герасим! А ты все, насовсем домой-то? Он расхохатался. Да какой я тебе Митьк, дядька? У нас разницы с десяток годков не наберется. Погодь, еще дружками станем. Митька, польщенный словами Герасима, покраснел. «А чево? Я ничево. Да как-то это. Ты-то вон в солдатах был, а я…?

Подвода медленно переехала брод, поднялась на пригорок и простучав колесами по деревянному мостку через небольшую речушку, выехала к деревне. Митьк, сворачивай вправо. Не хочу я щас ни скем встречаться, сердце ноет. Он слез с подводы и шагал рядом. Когда до дома осталось саженей сто, он тронул Митьку за плечо. Хорош, Мить! Здесь я дойду. Спасибо тебе. Увидимся еще. Он пожал руку Митьке и взяв вещи с подводы, быстро зашагал к дому.  В огороде две женщины убирали свеклу. Около них суетился мальчонка годиков двух. Мама! – мелькнуло в голове. А вторая? Да это, наверное, Акулина с сыном. (Из писем он знал, что брат Мишка женился и у них родился первенец). Он подошел к бане, поставил свой скарб на землю и сняв папаху, громко кашлянул. Обе женщины выпрямились. Мальчонка подбежал к одной из них и спрятался за подол, удивленно поглядывая глазенками на незнакомого дядю. Одна из них, вдруг всплеснула руками и заголосив, бросилась со всех ног к Герасиму. Он опустился на колени. Она подбежала, обхватила его за шею и прижала голову к своей груди. Гераська! Сыночек мой! Кровинушка моя! Господи! Неужели дождалась! – голосила она. Горячие слезы падали Герасиму на затылок. Он прижался к материнской груди, вдыхая самый дорогой на белом свете запах и плечи его затряслись.

глава-2

 

Черусти Моск. обл.

© Copyright 2011-2016 Прибужье.рф